пункт Я

— По вагонам, — крикнула проводница.

И все полезли обратно — торопливо, толкаясь, дожёвывая, и была в этой суете лёгкая паника, вечная поездная паника «а вдруг без меня», хотя без них бы не уехали, поезд большой, он всех подождёт.

Павел Андреевич и Алексей Дмитриевич вернулись в купе последними и не сразу поняли, что оно уже не только их.

На месте Алексея Дмитриевича теперь сидел человек. Большой, обстоятельный, в футболке, из которой выпирали плечи, каких не бывает у людей, работающих сидя. У ног его стояла сумка — не чемодан на колёсиках, а именно сумка, тяжёлая, видавшая, с которой он, судя по всему, объехал полстраны. Он уже расположился основательно, по-хозяйски, как располагаются люди, привыкшие обживать любое место за минуту, потому что вся их жизнь — временные места.

Он оглядел вошедших — картошку в руках у одного, докторскую осанку у другого — коротко, оценивающе, без всякого стеснения.

— Ну чё, — сказал он вместо приветствия. — Далеко едем?

Ехать ему было всего ночь. Он так и сказал, устраиваясь: завтра к обеду выхожу, — и в том, как он это сказал, уже слышно было, что там, куда он выходит, его ждут.

Ехал он домой. Не с вахты, а после вахты, что, как он объяснил, разные вещи: с вахты — это когда через месяц обратно, а после вахты — это когда наконец совсем.

— Отпахал своё, — сказал он спокойно, без всякого торжества. — Двадцать восемь лет. Хватит.

У него были взрослые дети, дочь и сын, оба уже со своими, и внучка, про которую он сообщил сразу, как сообщают главное: три года, зовут Настя, ждёт. Он не хвастался. Он просто расставил перед двумя незнакомцами то, из чего состоит, — как расставляют на столе свои припасы, чтобы не есть в одиночку.

Алексей Дмитриевич, который умел разговорить кого угодно и получал от этого удовольствие, разговорил его в четверть часа. Вахтовик рассказывал охотно, обстоятельно, повторяясь, — как рассказывают люди, которым долго не с кем было говорить, а тут вдруг ночь и попутчики. Про то, как холодно в декабре. Как жена сперва плакала, а потом привыкла, и вот это, что привыкла, оказалось хуже, чем когда плакала. Про то, что деньги хорошие, но если посчитать по-честному, сколько дома не был, то и не деньги вовсе.

Павел Андреевич слушал молча и, я видел, слушал внимательно. Он не был белой костью, этот старик; у него тоже была жена, которой он всю жизнь чего-то недодал, потому что был занят важным, и сын, с которым не о чем говорить по телефону. Он вахтовика не судил. Он его, кажется, узнавал.

А потом вахтовик спросил, чем занимается Алексей Дмитриевич, и тот ответил, и назвал. И вахтовик вдруг оживился и хлопнул себя по колену.

— Так это вы?! Слушай ты. Мы ж всей семьёй смотрели. Я, жена, дочка приезжала — все садились. Жене больно нравилось.

Алексей Дмитриевич улыбнулся той короткой, отработанной улыбкой, какой улыбаются, когда узнают: скромно и слегка утомлённо.

— Приятно слышать.

— Хорошее кино, — подтвердил вахтовик убеждённо. — Сделано хорошо. Играют душевно.

Он помолчал, подбирая слова, и в этом молчании я вдруг почувствовал, что сейчас он скажет что-то, чего в купе никто не ждёт, — и меньше всех тот, к кому это относится.

— Только не про жизнь, — сказал вахтовик просто. — Уж вы не обижайтесь.

— Вот как, — сказал Алексей Дмитриевич.

— Ну а как. У вас там мужик на север уехал, семью оставил. И страдает. И письма ей пишет, и она письма, и он на них глядит и плачет. Красиво. — Он поскрёб щёку. — Только там никто не страдает, мил человек. Там работают. И писем никто не пишет. Позвонит в воскресенье, если связь, поговорит пять минут: у младшей зуб выпал, кран потёк, деньги пришли. И всё. И положил трубку.

— Так это и есть страдание, — сказал Алексей Дмитриевич. — Просто в другой форме.

— Может, и так, — легко согласился вахтовик. Он не спорил. Ему в голову не приходило, что он спорит. — Только оно другое. Оно ж не красивое. Вот у меня, знаете, что было? Стою я как-то, курю, и вдруг понимаю, что забыл, какой у неё голос по утрам. Днём помню, а по утрам — не помню. Вот так вот стоишь и не помнишь. — Он развёл руками, обыденно. — Ни музыки тебе, ни писем. Просто забыл, и всё, и покурил, и пошёл работать.

В купе стало очень тихо. Только внизу, подо мной, стучало железо.

— Хорошее кино, — повторил вахтовик, чтобы не обидеть. — Смотрели всей семьёй. Просто вы там жизни-то не знаете. Кальку с кальки сняли. Ну а кто её знает, если не жил.

И он полез в сумку за колбасой, совершенно довольный разговором, потому что для него никакого разговора и не было — так, поговорили про телевизор.

Алексей Дмитриевич сидел неподвижно. И я, который весь день ходил вокруг него и не мог понять, где у него настоящее, а где отработанный ход, — я в эту минуту увидел, что настоящее у него вот здесь и есть, и что ему сейчас нечем прикрыться. Он ведь мог бы сказать, что кино не документ. Что оно и не обязано повторять жизнь. Что зрителю нужно не то, что было, а то, что он способен почувствовать. Всё это была бы чистая правда, и он знал это лучше всех в этом вагоне.

Но человек, который двадцать восемь лет курил на морозе и однажды забыл голос своей жены, сказал ему не «ты соврал». Он сказал «ты не знаешь». А этого Алексей Дмитриевич про себя иногда думал сам, ночами, и никому не говорил.

Я перевёл взгляд на физика.

Павел Андреевич улыбался. Не злорадно — я тогда уже немного научился различать. Он вчера сам сидел на этом самом месте и слушал, как у него спрашивают, какая с него, учёного, польза, и не находил, что ответить, потому что ответ не помещался в тот вопрос. И вот теперь спросили другого. И тому тоже нечем.

Он не стал заступаться. Не из мести — вступиться значило бы объяснять вахтовику, что перед ним большой мастер, а хуже этого сейчас не придумаешь. Он просто сидел, смотрел на своего мучителя, который вдруг оказался таким же беззащитным, как он сам, и улыбался — той спокойной, почти нежной улыбкой, какой улыбаются, когда кто-то наконец садится рядом с тобой в лужу.