Медкнижка. Сборник рассказов

— ЗМЧТ ещё значит — я посмотрел на анестезиолога.

— А, хер, что это меняет, — Анатольич нёс из угла ближе к пациенту такой же железный вращающийся стул как в экстренной.

— Я так думаю, что я теперь белого света не увижу больше. Солнце не взойдёт больше для меня, — пациент был спокоен и неприятно напомнил мне травмированного из 905—ой.

— Думать надо было перед тем, как гранату начал разбирать, — анестезистка натурально всадила иглу с зелёной канюлей в вену.

— Солнца больше не будет, — сказал пациент и замолчал. Было ли то знаком, что он грустит или наркоз взял своё? Я небыстро начал разбинтовывать огромные повязки, не так уж кровавые, как пересказывала офтальмолог. Не видали крови офтальмологи просто. Размотав, я привлёк внимания всех. Вместо кистей у больного были две рваные раны из которых торчали кости и пальцы, изуродованные остатки плоти. Нескольких пальцев не хватало, сложно понять, все были нецелыми или не на своих местах. Кровотечение оказалось очень слабым.

— Будет ампутация обеих кистей на уровне лучезапястных суставов, — сообщил я скорее сам себе.

— У меня будет просто ушивание, веки с двух сторон. Удаление потом будем делать, в плановом порядке, — сообщила Адамовна, — и стоило ради этого ехать из деревни?

Я не знал, что ответить ей. Здорово, просто веки зашить. А мне впервые в жизни ампутировать кисти.

— Анатольич, могу попросить позвать Артура из приёмного, мне нужен ассистент.

— Как будем свет делить? — спросила меня Адамовна, — лампа же одна.

— Если ассистент подойдёт я справлюсь, пользуйтесь, — я пошёл мыться в предоперационную.

Операция, если какое действо, как отрезание кистей можно назвать столь высоким слогом, прошла просто. Ампутация, гемостаз, швы на раны, дренаж, повязка. Удалённое отправится в морг, далее на судмедэкспертизу. Направление на гистологию я попросил Артура принести из хирургии. Можно было лонгеты сделать, но гипс я с собой не принёс. Здесь его конечно же не было. Артур на операцию примчался через минуту после звонка, сиял, выглядел выспавшимся с энергией через край. Я лишь немного его старше держался уже не очень. Мы с разговорами о том, какая тёмная ночь сегодня и что так кажется, потому что мы постоянно при искусственном освещении, закончили раньше, чем офтальмологиня. Я сделал краткую запись—эпикриз и протокол, убедился, что больной закреплён пока не за травмой, а за глазами, ушёл к себе немного перекусить. По ощущениям было время конца дежурства. По идее пациента нужно было оставить за травмой, но я воспользовался озадаченностью Адамовны и не стал ей подсказывать. Глаза так глаза, утром заведующие разберутся. Артур сказал, что он уходит пораньше, ему к восьми в университет. Я только мог кивать ему, уходящему в коридор электрического света. Чай с печеньем не лезли в рот и я решил проведать снова наркомана, доцента и психоз. На часах был седьмой час утра, осталось немного. В 8:45, перед пятиминуткой, меня уже будет не найти звонку из приёмного.

Впервые за дежурство я находился в собственном отделении, в ординаторской. На полке шкафа, что служил перегородкой между пространством со столами и диваном, и местом для умывальника, мне попалась на глаза книга—атлас. Что—то по топографической анатомии в детальных рисунках советского художника. Я стал листать, наблюдая за своими пальцами, как неаккуратно я это делаю. Кожа сухая, кисти не слушались, страницы слипались. Глаза не хотели фокусироваться. Раздел про артерии голени всё никак не находился. К моему изумлению, подколенной зоне была посвящена всего одна страница и один рисунок. Из сухой статистики я узнал, что вероятность того, что голень пациента переживёт вызванную прошиванием ишемию составляет около 2%. Рисунок и вовсе однозначно представлял типовую анатомию советского гражданина, где без вариантов я мог найти место раны длинноволосого, места его переломов и повреждение магистрального сосуда. Пациент обречён на ампутацию в наших скоропомощных условиях. Мне стало дурно, руки затряслись и накатила какая—то обида неизвестно на кого. В конце неё я смог сформулировать только нечто жалкое, вроде того, почему это случилось именно на моём дежурстве. Ответил сам же, потому что, ты дежуришь слишком часто, собираешь на себя вероятность встретить подобное. Книга теперь казалось бесполезной, я задвинул её не на её место, а глубоко, так что больше не найти. Постояв немного в пустоте мыслей, я решил переодеть халат с дежурного запачканного на белоснежный для посещения пятиминуток и выдвинулся к травме и реанимации.

***

Я срезал путь через двор и нырнул в железную дверь торца корпуса, которой пользовались в основном для перевоза трупов из хирургии к машине из морга. Так сказать, двери из этого мира в тот. Дверь оказалась открыта, что означало одно из двух. Либо кто—то умер и машина недавно отъехала, либо уже утро, пришёл персонал, дверь всегда открывали перед началом рабочего дня. Войдя в корпус через железную я ощутил неприятный цвет ламп, какой—то резкий и жёлтый. Я устал от этого света за ночь. Выглянул на улицу и посмотрел на небо. Было ещё черно как в два—три часа. Снова вошёл, снова резкий неприятный свет. Снова вышел и обалдел от тьмы во дворе. Я стал шарить руками по карманам и понял, что часы остались в грязном халате. С часами на работе всегда так. Их, как и обручальное кольцо, почти не носишь на предписанном месте. Неужели ещё не должно светать? Летом рано светает. Ускорился и оказался у постели татуированного длинноволосого. Он уже без трубы, в сознании, смотрел на меня как будто помнил все события вечера и ночи.

— Доброе утро, доктор.

Вместо ответа я отдёрнул ножной конец покрывала и проверял пульс за внутренней лодыжкой и на тыле стопы с обеих сторон.

— Похоже вы пытались мне спасти жизнь, хоть я вас и не просил, — пациент вёл речь с интонацией герцога.

— Я бы не говорил таких высоких слов. Я на работе, вас оперировали по жизненным показаниям и может случиться ещё всякое.

Пульс никак не находился, но мне стало казаться, что оперированная конечность холоднее. Я совсем упал духом. Одеяло вернулось на место. Пискнул монитор, показав нормальное артериальное давление. С него мой взгляд соскочил на окно без штор. Чёрный квадрат из ничего. Тьма.

— Я вас не просил, я хотел умереть.

— А сейчас? — я смотрел на волка, пожирающего солнце на худом плече больного.

— Сейчас я об этом говорить не хочу. Тем более с вами.

К счастью подошла сестра менять пакет с раствором и я, пропуская её, отошёл от кровати. Сел и написал подробный дневник, отметив всё как есть. Подчеркнул отсутствие возможности сделать по дежурству УЗДГ сосудов. Сил вставать не было, но страх снова услышать герцогский тон неприятного мне пациента, от которого я был в пяти метрах, подтолкнул меня идти.

— Спасибо, не сказал? — Анатольич писал историю за соседним столом.

— Да какое, там, как бы ампутации не было, пульсации не нахожу, стопа прохладная — я остановился над макушкой реаниматолога.

— Не ссы, ампутацию следующий дежурный будет делать, время собирать манатки домой.

— А что так темно, Анатольич?

— Не знаю, — тот смотрел в окно, — темно? Может часы перевели? Когда их переводят?

— Точно не в середине лета, Анатольич.

— Это мы просто сидим тут под лампами, как на воздух выйдешь, особенно в сторону дома, тебе солнце засветит.

Он взял следующую историю и стал вклеивать новый лист. Я дошёл до дежурного анестезиолога напомнить ему про вывих в травме. В ответ я получил массу инструкций. Что я должен повторить ЭКГ, показать толстого терапевту, исключить у него диабет, убедиться, что он точно не ел и не пил. Другими словами, мне дали понять, что никто наркоз после тяжёлой ночи давать не собирается. Пациент с высоким риском всего… бла—бла… Я направился наверх записать всё это в документацию и заодно посмотреть с девятого этажа в окно. Чувство что я потерял рассвет начало меня беспокоить.

***

Суббота. Хоть день и не рабочий для основного состава больницы, для кафедры, для руководителей, пятиминутка с докладом дежурного всё равно бывает. Проходит в вялом, даже излишне расслабленном режиме. Одна пара дежурных хирургов рассказывает о ночных подвигах, вторая, заступающая, кивает и понимая, что сутки впереди долгие, неспешно включается в работу. Сидят не на своих привычных местах, которые займут в понедельник в переполненной комнате, а в первом ряду, на лучших чужих местах аксакалов от хирургии. Ночных с одной стороны гонят домой, заслужили, с другой, расспрашивают о деталях, ищут недоделки. За этим разговором четверых следит кто—то с кафедры, по случаю заскакивающий каждую субботу чтобы принять отработки у студентов. Кафедрал в субботу имеет меньше веса, по сравнению с буднями, но разбавляет атмосферу своим выспавшимся и ни за что не отвечающим лицом. Если нужно, всегда оставит запись обхода у тяжёлого пациента, создаст видимость консилиума. Суббота. Мне тоже сейчас предстоит подняться на восьмой, увидеться с гневным Мих Михом и сдать дела следующему молодому хирургу или травматологу. На место Мих Миха заступит такой же старший матёрый, может Аркадьич, а может другой, я не помнил кто там в графике. Меня должен сменить травматолог—дежурант, подработчик из другой больницы, которого все знали мало. Дверь в ординаторскую травмы всё ещё закрыта. Придёт, значит, под самую пятиминутку, к 9:00. Осталось пятнадцать минут, над дверью в операционную травмотделения зеленели квадратные цифры электронных часов, а я стоял между закрытой ординаторской, где хотел рассказать более откровенно о случае с артерией, и окном в коридоре, за которым по—прежнему была летняя ночь. Сменившаяся сестра, энергичная невысокая женщина звала пациентов на завтрак. Немногие ходячие заскрипели костылями. Без тринадцати девять. Я зашёл в 905—ю, мимо тумбочек, заставленных тарелками с кашей с куском хлеба на краю, на котором пирамиду завершал квадратик масла, я пробрался к кровати наблюдателя дел за окном. Его нога сползла—таки с подставленной шины, постель была обмочена и смята так, будто он метался во сне. Лицо покрылось небольшой испариной. Лихорадка? Пневмония?

— Как ваши дела? — спросил я, уже параноидально проверил пульсации артерий на сломанной ноге.

— Плохо. Тьма. Всё ночь не кончается. Теперь всегда так будет.

Я промолчал. Без десяти девять. Через пару минут я спущусь на пятиминутку. Всё закончится, только вот рассвета действительно нет. Может быть пришедшие объяснят эту аномалию. Они проснулись в тепле, смотрели новости по телевизору, у них внутри завтрак, научные степени и собственное мнение о мире и вещах в нём.

— Доктор, мне не от ноги плохо, мне за солнце плохо. Где оно?

— Есть мнение, что волк съел, — сказал я и пошёл в сторону сестринской попросить измерить больному температуру. Выйдя из палаты, я оглянулся зачем—то на психованного у огромного чёрного окна. Кто здесь из нас более психованный? Я тоже вижу, что восхода нет. Продолжил шагать в коридор и чуть не столкнулся с сестрой. Её колпак едва не уперся мне в грудь.

— Владимирыч, два звонка вам было. Дежурант, Валентиныч, звонил опаздывает. Туман какой—то или что, я не поняла, пробка в общем. Просил не уходить, дождаться, минут двадцать. И приёмное звонило, травматическая ампутация пальца. Ну, вы же не пойдёте уже. Я им так и сказала. Без пяти.

Я вдруг отчаянно захотел пойти. Спуститься на лифте в подвал, прошмыгнуть мимо котов на трубах, мимо курящих санитаров, охранника—студента, мимо гремящих повозок буфетчиц в смотровой кабинет. Там помочь какому—то утреннему человеку, засунувшему свой палец во что—то острое, отрезавшее его. Пропустить бессмысленную пятиминутку. Не распинаться извиняясь за невправленные вывихи, за перевязанную артерию, не рисовать в красках взрывную травму. Потом я это Валентинычу изложу, но страдать перед Мих Михом и другими, зачем? Я могу что—то зашить в приёмном и тем, кстати, снять одну работу с нового дежурного. Могу кому—то помочь. Я пошёл прочь из травмы.

— Посмотрите температуру у него, — я ткнул в сторону ночи в окне.

— Угу. На пятиминутку?

Я не ответил. Девять этажей жующих остались позади. Лифт снова шатнуло напротив то ли ЛОР, то ли глазного. Я подошёл к регистраторше приёмного со спины. Перед ней стоял коротко и небрежно остриженный невысокий мужчина с рюкзаком на плечах. Одежда была секондхендовская, зубы требовали ремонта. Глаза то ли щурились, то ли были монголоидными.

— Оглы? Правильно? Место работы?

— Я, знаете, шаман, — отвечал мужчина.

— Безработный?

— Шаман, извините.

— Понятно, — регистраторша записала «не раб.» в соответствующую графу амбулаторной карты, — вот и доктор подошёл к вам.

Я взял карточку и повёл обритого к горящему, как вечный огонь, негатоскопу. У пациента оказался откушенная кем—то или чем—то часть указательного пальца на правой руке. Дистальная фаланга. Без воспаления, свежая рана, без кровотечения. Повязки не было. От профилактики столбняка мужчина отказался.

— Как это вы так? — я вертел его травмированный палец в своих целых.

— Я, извините, нечаянно сунул палец туда куда не следовало.

— Это я заметил. Мне всё равно, я просто хочу оформить карточку. Может нужна вакцина от бешенства? Укус животного?

Мужчина не ответил, но лоб его покрылся тонкими широкими морщинами, будто предложение показалось ему достойным морщения лба. Всё—таки животное?

— Если я вам скажу, к примеру, что мне волк откусил, вы же не поверите?

— Где вы волка взяли в города, не поверю. Но антирабическую предложу по инструкции.

— Тогда я лучше не буду говорить, просто сунул куда не надо.

— Вы, наверное, в темноте этой бесконечной, нечаянно что—то учудили, — я попытался разрядить обстановку, — такую рану, ампутацию фаланги, железной дверью можно получить. Хлопнет и пальца нет.

— Какой темноте? — снизу вверх посмотрел на меня больной. Он забрал из моих рук свой палец и поправил лямку рюкзака.

— Тьма, хоть глаз коли. Аномалия какая—то, — я почувствовал себя странно, объясняя с одной стороны очевидное, он же сам с улицы пришёл, но с другой что—то в чём я сам не понимал. Мы продолжали стоять под электрической лампой на потолке у светящегося негатоскопа на стене. Света было много, но он был ненастоящим. Настоящий мы проиграли в битве со злом. Настоящий отсутствовал. Его проглотил волк.

— Нет никакой темноты, — произнёс мужчина, — солнце заходит и всходит. Темнота только у тех, в ком света нет. Их много вокруг. Может и вы подхватили?

— Это можно подхватить? Не видеть свет?

— Да. Это как зараза. Вы ж доктор, должны понимать. Такие люди начинают думать о плохом, всё им видится злым. Они делают страшные вещи от того. Потому что они живут во тьме.

— Давайте я вам под местной анестезией сделаю реампутацию аккуратно, вот здесь в перевязочной на столе, красиво зашью, палец будет как новый. А не эта культяпка с раной. Только на одну фалангу короче. Я вы мне…

— Я вам расскажу, что на улице светло. Вы мне поможете, а я вам.

— Окей.

И я начал свою нехитрую операцию под лидокаином, с проводниковой блокадой пальца. Небольшая лонгета из проволоки и повязка завершили дело. Скальпель был острым, нитки атравматическими, бинт легко разматывался, словно импортный. Не смотря на усталость, всё ладилось, не упало ни капли крови. Пациент совершенно не беспокоился. Вместо истории про волка и солнце он рассказал, что долго жил в Монголии. Здесь у него брат, пожилой, решил проведать. Отчего—то остриженный пациент пару раз отметил, что я точно угадал на счёт двери. Через дверь он и приехал. А день, то есть ночь действительно сегодня особенная, можно подхватить тьму от злого человека или от волка, к примеру. Но всё закончилось. Пальца, к слову, ему совершенно не жаль.

Лидокаин обычно не вызывает никаких странных реакций у пациентов. Так, лёгкое желание болтать из—за общего стресса. Лёгкая бравада во время операции, защитная реакция. Так—то. Я начал и закончил молча, угукая или кивая под маской. Попросил зайти его в понедельник ко мне в отделение, смогу перевязать.

— Больничный значит не нужен?

— Нет. Я к вам в понедельник на перевязку. А швы уж дома сниму. На следующей неделе будет дверь в Монголию. Как раз у брата в гостях всё хорошо заживёт.

— Договорились.

Пациент ушёл. Я записал операцию в карточку, позвонил операционным о том, что без них использовал перевязочную. Они тоже сменились и как раз собирались вниз менять стерильную зону.

В общем холле приёмного мне вручили трубку телефона, звонил Валентиныч сверху.

— Привет, прости меня, виноват, опоздал. Представляешь, проспал, такая глубокая долгая ночь, потом ещё эта пробка… Я обход сделал уже. Всё норм. Вывих вправлю, это пять минут, анестезиолог уже идёт. Спасибо, что рану зашил сейчас. Ещё раз извини, тьма какая—то, затмение что ли, еле доехал.

— Нормально, бывает. Там, знаешь за вами ещё перелом с повреждением магистральной артерии. Я думаю, что высплюсь и подойду вечером его посмотреть. Если придётся оперировать можешь на меня рассчитывать. Телефон мой есть на посту.

— Ну, смотри сам, вижу дело Мих Миха живёт.

— И травму взрывную могут перезачислить из «глаз», но там ничего не нужно делать, только дневник написать. Можешь лёгкие проконтролировать.

— Ок. Вот ты надежурил.

Мы перебросились ещё парой фраз. Что—то про график в следующем месяце и посчитали, что передача смены произошла.

Я вышел из приёмного сразу на улицу, по короткому пути в свою ординаторскую в другой корпус. И только я отрыл широкую дверь для каталок, мне в глаза ударил солнечный свет. Я на секунду ослеп, как бывает зимой, в горах или если снять на пляже солнечные очки. Свет, привет, ты есть. Проморгался я и увидел лето, воробьёв в траве, стоянку урологов с блестящими на солнце иномарками. От круглого зеркала для машин на повороте приёмного зайчик падал на стену соседнего корпуса будто там появилось дополнительное окно. Я снял шапочку и подставил неумытую кожу головы свету. Подставил и пошёл. Очень медленным уважительным по отношению к солнцу шагами я завернул за угол в направлении своего корпуса. Солнце грело спину через халат. Моя длинная худая тень тоже была какой—то светлой, не тёмной, не серой, рассасывающейся на солнечном асфальте. Сменив одежду, я пошёл домой пешком. Суббота, да ещё такой ясный день. Ни облачка, ни ветра, чистое лето. Мне очень повезло идти домой в такое чудесное мгновение.

Анатомия

Это было не здание, а сплошной коридор. Только войдя на первом этаже и пройдя мимо вахтёра, ты сразу же оказывался в бесконечном сером коридоре—улице с редкими затемнениями в местах, где люминесцентные потолочные лампы немного износились. Ты как—то сразу видел весь свой путь, от начала рабочего дня до дальней лестницы наверх, к кабинету и комнате отдыха. Только эта пауза со взятием ключей и росписью в журнале, в самом начале, в той холодной каморке у окошка вахтёра не являлась частью коридорной жизни. Всё прочее сегодня и завтра, и всегда пройдёт у тебя в нецветном коридоре. По обе стороны расположены почти одинаковые дешёвые двери с алюминиевыми ручками и врезными замками. Двери, вероятно были или даже и теперь есть — белые. Но серый искусственный мрамор пола с линиями жизни камня более глубокого серо—чёрного оттенка, серые стены, не полностью белый свет ламп, всё это сделало ряды дверей серыми. Оттенок наползает на оттенок и человеческий глаз не справляется с игрой палитры. Доминирующий серый мрамор от пола и асбест потолка стекали на белые двери и вторя стенам всё оказывалось того, сложно описываемого цвета, в который никогда не красят автомобили. Цвета обратной стороны ноутбука, цвета обратной стороны сигаретной фольги, цвета ночной кошки. Сероватый. Душный. Скучный. Двери коридора по левую и правую сторону не находились друг напротив друга. В этом был какой—то неразгаданный код. Пока шёл от входа к лестнице в конце, это выглядело так. Дверь слева, ещё дверь слева, дверь справа, двери почти напротив, дверь слева, дверь справа, дверь слева… Слева дверей больше и они всегда закрыты, справа меньше и отдельные бывали приоткрыты. За исключением первой правой двери — это зал №1. Он практически не использовался и существовал лишь на случай приезда комиссий, проверок, большого начальства, больших бандитов и большого числа холодных гостей. Признаться, я плохо помню, как выглядел первый зал, что там было такого особенного и лучшего, чем в остальных. Прочие правые двери — залы №2, №3 и №4 — однотипные. Прямоугольные с таким же коридорным псевдомрамором, с двумя окнами, глядящими на высокий забор, с шумными вентиляторами и двумя столами из прессованной каменной крошки на четырёх железных ногах каждый. Раковины и краны для воды были удивительно металлического цвета с титановым матовым намёком и всегда казались мне более чистыми, чем мои домашние. В залах также располагались простые столы и стулья, честно говоря, это были школьные парты. Парты крашенные тоскливо зелёным и до того толсто, что там, где на столешницах имелись щербины, было видно слой краски в семь миллиметров. У выхода из залов находились вторые раковины для мытья рук, обычные белые с зеркалом и куском турецкого мыла «Duru». Они очень уступали своим братьям, имитирующим титан у каменных столов, имитирующих материал саркофагов фараона, имитирующих космические корабли создателей пирамид.

По правой стороне прямого коридора за дверями прятались куда более прозаичные помещения, чем просторные залы с двумя окнами. Туалеты, кладовая со швабрами и вёдрами, комната с электрощитом, просто тёмная пустая комната, комната, где вахтёр пил чай, и в тот час его было абсолютно невозможно отыскать, и комната—раздевалка на случай прихода студентов. Раздевалкой эту пустую коробку со стенами без окна, крашенными до уровня плеча синей масляной краской, а выше побеленными, делали мощные гвозди, вбитые кем—то прямо в стены. Этот кто—то, вероятно, обладал недюжинной силой, раз вопреки ГОСТу и законам физики вбил в оштукатуренные кирпичи простые плотницкие гвозди. Совсем не используя ни дрель, ни перфоратор, ни дюбели, ничего. Это поднимало также вопрос о качестве стен. Из чего они сделаны вместо огнеупорного силикатного кирпича, раз в них можно вбить десятисантиметровый гвоздь так, что даже трещины по штукатурке не пошли. Но никто этого вслух не говорил, а студенты на гвозди не жаловались. Они обычно были так возбуждены посещение залов, что на мелочи вроде порвавшихся вешалок на одежде или испачканной побелкой шапки, внимания не обращали. Как—то из сочувствия я поставил в комнату—гардероб пару школьных стульев, и студенты стали горкой складывать верхнюю одежду на них, вместо развешивания курток на гвозди подобно куклам в каморке Карабаса—Барабаса. Ряд бессмысленно торчавших из стены гвоздей теперь напоминал позвоночник змеи, замурованной под штукатурку.

Первый этаж в конце коридора создавал небольшой перекрёсток, как раз нам ним—то обычно и не горел потолочный светильник. Прямо мрамор вёл к лестнице на второй этаж. Налево в рентген—кабинет, направо в трупохранилище. Эти два помещения были отдельными небольшими пристройками к длинному дому. Располагаясь по обе стороны, они сверху придавали зданию вид полового члена — долгая главная секция и два компактных придатка по бокам. Так обычно рисуют член дети мелом на асфальте или фломастером в школьном туалете. Сложно сказать кто бы мог увидеть здание сверху целиком. Из какого такого верха? Из космоса? Высотных домов рядом не было. На трассе, что убегала из города на юг располагались в основном ремонтные мастерские, автосервисы разного рода и уже начинались дачи. Все упомянутые сплошь одноэтажные. Самолёты над нашим межрайонным центром тоже не пролетали. Из птиц были вороны да галки. В бога за облаками мы не верили. Так что сложно сказать, кто видел сверху форму члена глядя на крышу нашего здания. Однако мысль эта, пропорции, схемы пожарной эвакуации на стене, всё постоянно напоминало, что работаю я в органе. Две пристройки, одинаково неровные и низкие подчёркивали эрекцию главного коридора. Правая — рентгеновская — никогда не работала. Идея была замечательная, делать иногда снимки холодных гостей чтобы поднять качество экспертизы на новый уровень. Но по какой—то технической причине кабинет не ввели в эксплуатацию, не было также ни рентгенолога, ни рентген—техника. Комната, просторная как зал №1 использовалась для хранение снеговых лопат и мешков картошки, что привозил нам вахтёр из своей деревни. Мы отсыпали по пакету, когда было необходимо и уносили домой. Иногда был лук, чеснок, но картошка никогда не переводилась. Стол рентген—кабинета и его «пушку» мы пару раз использовали как новогодний стол, наряжая при этом второй переносной аппарат на колёсиках как ёлку. Идея не прижилась. Санитары считали, что это вредно, пить водку рядом с аппаратом. Эксперты считали, что вредно пить водку вместе с санитарами. Плюс выйдя подышать и покурить прибалдевшие приглашённые постоянно сворачивали не туда и оказывались в трупохранилище.