Жизнь — это борьба! Инфаркт бьет больно. Гемодиализный пациент

Я метался из стороны в сторону. Сидел. Ложился на кушетку. Вскакивал. Выбегал курить на крыльцо — на мороз, в одном свитере, с горящей грудью. Ничего не помогало.

Наконец пришёл невролог. Медсестра с его позволения сделала мне обезболивающий укол. Какое лекарство — я уже и не вспомню. И боль… немного стала утихать. Не ушла, нет. Просто перестала быть невыносимой. Из красного цвета стала серой. И я выдохнул.

Мне выписали обезболивающие, порекомендовали пластыри от боли и написали в карте: «невралгия». Межрёберная невралгия, скорее всего. Иди домой, Виталий, пей таблетки, клей пластыри, всё пройдёт.

Я вышел из больницы. Живой. Дышащий. На своих ногах. И поверил им. Потому что очень хотелось верить, что это просто невралгия. Что сердце в порядке. Что я справлюсь сам.

Как же они ошибались. Как же мы все ошибались…

Месяцы боли и один лифт в реанимацию

Придя домой после того январского утра, я лег на кровать и заснул в 16:00. Проснулся, поехал на диализ. Боли не было. Я выдохнул. Думал, что невролог был прав, что пластыри и обезбол сработали, что всё позади. Как же я наивно думал.

Примерно через неделю боли появились опять. Но не такие сильные, как в первый раз. Они проявлялись при нагрузке. И ещё одна странность: когда я лежал, боль приходила. Я вставал на ноги — и боль прекращалась. Так было периодически. С каждым разом всё сильнее, всё чаще, всё страшнее.

Мы ещё раз пошли в приёмное отделение. И в тот раз врачи не смогли — или не захотели — определить, что у меня прединфарктное состояние. Всё списывали на неврологию. Мне ни разу не взяли кровь на тропонин. Ни разу. Самый главный анализ, который показывает, умирает твоё сердце или нет, — его просто не делали.

Врачи смотрели на меня, слышали мои жалобы и говорили: «Неврология, Виталий, не переживайте». А я переживал. Потому что внутри меня что-то явно было не так.

Кровь на тропонин взяли только в Кинель-Черкасской ЦРБ. Это случилось на выходных. Я находился дома, в деревне. И меня прихватило так, что я не мог терпеть. На улице уже был май месяц. Цвела весна, пели птицы, а я сидел на кухне, сжимал грудную клетку и молился, чтобы это прошло. Врачи в ЦРБ посмотрели анализы, предложили мне лечь на госпитализацию в кардиологию. Но диализ пропускать нельзя. Это железное правило: пропустишь процедуру — получишь отёк лёгких. И я отказался. Собрался, сел в машину и поехал в Сызрань на диализ.

К тому моменту я уже не мог спать ночами. Постоянно стоял. На ногах. Потому что при горизонтальном положении тела боли усиливались. Теперь болело в груди каждый день. Каждую ночь. Каждый час. Я научился спать на коленях, сидя, положив часть тела на диван. Так я проводил ночи — ни лёжа, ни сидя, а в какой-то промежуточной позе, в которой боль была чуть слабее. Это было изнурительно. Это было безумие.

И в мае, в один прекрасный день, боль началась с двух часов дня. И продолжалась до пяти вечера. Три часа ада. Три часа, за которые я исходил всю квартиру, перепробовал все позы, выкурил, наверное, пачку сигарет, хотя курить было нельзя. Я уже не мог терпеть. Супруга вызвала скорую.

Скорая приехала быстро. Медики сняли кардиограмму с меня сидя — я не мог лечь, каждое прикосновение спиной к чему-либо отзывалось болью. Потом они взяли кровь. Потом вкололи обезболивающее. Морфий. Впервые в жизни мне вкололи морфий. И меня начало безостановочно рвать. Я стоял на четвереньках в сан узле, меня выворачивало, а в груди всё ещё горело.

Кое-как я дошёл до машины скорой помощи. Супруга поехала со мной. Нас повезли в приёмное отделение. И уже там, в коридоре, медсёстры, которые приезжали ко мне на вызов, сказали правду. Просто, без подготовки, глядя мне в глаза: «У вас инфаркт».

Я не удивился. Странно, правда? После всех этих месяцев боли, после всех этих «неврологий», после того, как я научился спать на коленях, — я не удивился. Я будто знал. Внутри меня кто-то давно уже знал, что это конец чего-то и начало чего-то другого.

На инвалидной коляске меня завезли в лифт. Ксения осталась на первом этаже. Она поцеловала меня. Перекрестила. Мы расстались. Я поднимался в лифте в реанимацию, а она осталась внизу, в пустом больничном коридоре, одна, с мыслями, которые я даже представить себе боюсь.

Двери лифта закрылись. И началось самое страшное.

Реанимация. Духота, марля и чай с манной кашей

Меня привезли в реанимационную палату. Раздели. Сняли серебряную цепочку с крестиком. Сняли печатку. И полностью голого переложили на кровать. В реанимации нет места стеснению — там вообще нет места ничему, кроме борьбы за жизнь. Поставили катетер в руку и начали тромболизис капать — препарат, который растворяет тромбы в сосудах сердца. Боль вернулась. Снова сделали морфий. И рвота началась по новой. Меня выворачивало, я был вымотан до предела, моё тело отказывалось подчиняться. Главное, что меня беспокоило тогда, лёжа на этой кровати, опутанный проводами и капельницами: выживу ли я?

В палате было ужасно душно. Открытое окно, затянутое марлей, почти не спасало — воздух был тяжёлым, спёртым, пахло лекарствами, и чем-то ещё, чему нет названия, но что запоминается навсегда, если ты хоть раз лежал в реанимации. Рядом лежал мужчина. Палата была разделена на две части — в одной мы с ним, в другой ещё два пациента. Все мы были в одинаковом положении: капельницы, датчики, мониторы, пикающие где-то над головой.

Кстати, вставлю важную деталь. Когда меня только привезли в палату, мне хотели поставить мочевой катетер. Его ставят всем, кого кладут в реанимацию — такая стандартная процедура, контроль за выделением жидкости. Я сказал медсёстрам: «Я на гемодиализе. У меня давно нет мочи». Они удивились. Посмотрели на меня с недоверием — как это, человек без мочи? Но врач кивнул в знак подтверждения моих слов, и они отступили. Вот так, даже в реанимации, диализный пациент вынужден объяснять очевидное.

Мне немного становилось лучше. Примерно в два или три часа ночи я заснул. По мимо катетера в руке, я был обклеен датчиками, рядом пищали мониторы, но усталость взяла своё — организм отключился. Сон был тяжёлым, прерывистым, но это был сон. Я не умер. Я спал. Значит, я ещё жив.

Утро наступило. Тошнота немного прошла. После врачебного обхода мне принесли чай и манную кашу. Я поел без аппетита — ложку в рот, проглотить, ещё ложку. Не потому что хотел, а потому что надо. Телу нужны силы, даже если душа в пятки ушла. Главное, что меня беспокоило — это духота в палате. И отсутствие связи с семьёй. Я не знал, что думает Ксения, что делает, где она. Я не знал, позвонила ли она моей маме. Я хотел передать им, что со мной всё хорошо. Хотел успокоить свою маму, чтобы она не плакала. Но телефона в реанимации нет. Связи нет. Только стены, марля на окне и пикающие мониторы.

Потом за мной пришли. Переложили на каталку. Повезли по коридорам и лифтам на УЗИ. Мимо пациентов, ожидающих приёма врача возле кабинетов. Они смотрели на меня — голого под простынёй, с капельницей, с синяками на руках. А я смотрел на них. Мы обменивались взглядами. Я не знал, кто они, а они не знали, кто я. Но в тот момент я понял одну вещь: я жив. Я на каталке, я в реанимации, у меня инфаркт, но я жив. И пока я жив, я буду бороться.

УЗИ, сосед по палате и старые аппараты

В кабинете УЗИ была очередь. Там уже сидел какой-то пациент, пришлось ждать в коридоре на каталке. Минут двадцать я лежал, накрытый простынёй, и смотрел в потолок. Потом меня закатили в кабинет. За аппаратом УЗИ сидела врач — женщина средних лет. Она что-то буднично обсуждала по телефону, даже не повернув голову, когда меня ввезли. Потом положила телефон, взяла моё личное дело, посмотрела, задала пару вопросов, намазала мне грудь гелем и стала тщательно рассматривать моё сердце на экране. Водила датчиком, хмурилась, что-то озвучивала медсестре, которая находилась с ней в одном кабинете, а та записывала. Я лежал и смотрел на экран, на котором пульсировало что-то чёрно-белое, живое, моё. Я задал вопрос: «Насколько всё плохо?» Она ответила, не отрываясь от экрана: «А что, ничего хорошего. Инфаркт — это не есть хорошо». И продолжила водить датчиком. Вот так просто. Без пафоса, без трагедии. Инфаркт — это не есть хорошо. Как будто я не знал.

Меня вернули в палату. В ту же душную, с открытым окном и марлей на раме. Подключили лекарство. И в катетере что-то кольнуло. Резко, неприятно. Я позвал медсестру. Она пришла, что-то подвинула, посмотрела, сказала: «Всё нормально», — и вышла из палаты. А я чувствовал, что мне задувает вену. Чувствовал, как что-то идёт не так, но кто меня слушал? В реанимации ты не пациент, ты объект. С тобой делают манипуляции, а твои ощущения — это последнее, что кого-то волнует. Порой им кажется, что ты что то выдумываешь или что тебе, что то кажется.

В палате становилось ещё жарче. Я лежал и считал минуты до вечера, до ночи, до любого момента, когда можно будет просто закрыть глаза и не чувствовать эту духоту. Рядом лежал мужчина. Он так же, как и я, изнывал от жары. И так же, как и я, не мог связаться с близкими. Он был не местный. Приехал с дочерью к её парню на присягу. Встретился с родителями её парня, познакомился, уже собирался было ехать домой — и вдруг стал сильно задыхаться. Вызвал скорую. Еле успел. Он был уже год после шунтирования. На его теле был огромный шрам — от шеи и до низа грудины, как молния. Он рассказывал мне, через что ему пришлось пройти. И переживал. Не за себя — за дочь. За то, что она там одна, не знает, что с ним. За свою машину, которую бросил на обочине дороги. Просил телефон. Ему не давали. Просил я — мне тоже. В ответ — тишина. В реанимации телефон — это роскошь, на которую ты не имеешь права. Ты отрезан от мира. Только стены, койка, капельница и сосед, который так же, как ты, сходит с ума от неизвестности.

После обеда меня повезли на гемодиализ. В ЦГБ Сызрани, на первом этаже, есть небольшое отделение — четыре аппарата. Старого образца. Те самые, на которых я начинал свой диализный путь много лет назад. Меня привезли на каталке, переложили на кресло, подключили. Аппарат загудел знакомой, почти родной песней. Я смотрел на эти старые кнопки, на эту допотопную технику и думал: «Господи, сколько же я с тобой, старина. Сколько дорог, сколько ночей, сколько слёз и боли. И вот мы снова вместе, в реанимации, после инфаркта». Кровь пошла по трубочкам, аппарат зажужжал, затикал, задышал в такт моему сердцу. Я закрыл глаза. И впервые за много часов мне стало чуть легче. Не потому, что боль ушла. А потому, что я вернулся к чему-то знакомому. К своему ритуалу. К своей жизни, пусть и такой странной, на грани. Диализ после инфаркта. Старые аппараты. Новый день. Я всё ещё был жив.

Азамат, телефон и расписка на свой страх и риск

В палату, где мне делали гемодиализ, вошли два молодых человека в белых халатах. Одного я узнал сразу. Это был Шиналиев Азамат. Мы с ним когда-то вместе учились в медицинском колледже в Кинель-Черкассах. Теперь он уже не первый год работал в Сызрани врачом в роддоме. А второй был тоже врач, учился вроде на курс младше, но я его до сих пор не могу вспомнить. Он работал в этой же больнице — кем именно, сейчас не вспомню, кажется, неврологом. Они подошли, расспросили меня: что да как, как я здесь оказался, как себя чувствую. Спросили, что мне нужно. Я ответил, что ничего, кроме мобильного телефона.

Азамат не стал задавать лишних вопросов. Просто дал мне телефон. Я набрал номер жены Ксении. И мы наконец-то пообщались. Я рассказал ей всё. Спросил про детей. Звонила ли она моей маме. Уверил её, что у меня всё в порядке — хотя это было не совсем правдой. Рассказал, что в палате не работают кондиционеры, стоит нереальная жара, и что я хочу домой. Хочу в больницу по месту прописки. Она выслушала, спросила, могу ли я приехать сейчас. Я ответил: «Нет, пока не приезжай, если что я найду способ позвонить». Азамат и его спутник ушли. Я успел только прошептать «спасибо».

Время диализа завершилось. Меня отключили от аппарата, повязали тугую повязку на руку. Медсестра позвонила в отделение, чтобы за мной пришли. Через полчаса я был в палате. Меня обратно подключили к катетеру — к тому самому, который уже начинал меня беспокоить. Продолжили капать лекарство, что это было, я не знаю до сих пор. Но место под иглой заметно стало распухать. Вена вздувалась, болела, я чувствовал, что что-то идёт не так.

Я попросил медсестру вызвать дежурного врача. Был выходной день, поэтому врач был один на несколько отделений. Он пришёл не сразу. Вошёл в палату, посмотрел на меня усталыми глазами. Я всё объяснил. И прямо сказал: мне жарко, нечем дышать, даже медсёстры сами не находились в палате, потому что там была просто парная как в бане. Он выслушал. Потом сказал: «Возможно, ты прав. Но у тебя был инфаркт, и твоё состояние расценивается как тяжёлое. Если хочешь уйти — пиши записку на имя главврача. И за всё, что с тобой может произойти, отвечаешь только ты сам».

Я написал. Взял ручку, лист бумаги и написал, что я, Виталий, такой-то, покидаю больницу на свой страх и риск, в палате невыносимо душно, ответственность несу сам. В тот момент мне было всё равно. Я готов был подписать что угодно, лишь бы выйти из этой душегубки. Потом попросил дать мне возможность позвонить жене. Позвонил. Попросил её приехать и забрать меня как можно быстрее.

Ксения приехала. Я спускался по лестнице сам — еле-еле передвигая ноги, держась за перила, останавливаясь после каждого пролёта. Сердце колотилось, в груди ныло, рука была распухшей. Но я шёл. Потому что дома меня ждали дети. Потому что в этой больнице мне больше нечего было делать.

Никаких рекомендаций от врачей я так и не получил. Единственное, что он дал мне с собой — это ампулы со шприцами с гепарином. И всё. Ни выписного эпикриза, ни схемы лечения, ни плана реабилитации. Только гепарин и напутствие: «Сам решай как тебе лучше». Я вышел на улицу. Вдохнул свежий майский воздух. И понял, что только что выиграл ещё один бой. Не у кардиологов, не у хирургов. У системы, которая пыталась меня задушить в душной палате, приковать к капельнице и заставить бояться.

Я не испугался. Я ушёл. И это было моё первое решение после инфаркта, которое я принял сам.

Вентилятор, скорая без маячков и 100 км жары

Придя домой, я первым делом принял душ. Смыл с себя запах больницы, духоту, страх. А потом сел за компьютер и написал письмо в минздрав. Опиcал проблему — отсутствие кондиционеров в отделении реанимации. Пусть знают. Пусть хоть кому-то станет легче после меня. На следующий день я поехал на гемодиализ. Но там, узнав, что я самолично покинул отделение реанимации, попросили меня написать бумагу — что я несу ответственность за себя сам. Я написал. Уже привык. Сколько можно расписок за свою жизнь собирать?

Скриншот моего публичного обращения

После процедуры, на следующий день, мы взяли выписку с диализного центра и последние анализы и поехали в Кинель-Черкассы. Там меня тут же госпитализировали в кардиологию. Поставили новый катетер. Положили в палату. Взяли анализы. Ксения — моя боевая подруга — собрала мне пакет: купила вентилятор на батарейках, удлинитель, зарядку для телефона, минеральную воду, тапки, полотенце, майку с шортами. Чтобы я не задохнулся, не пропал и не умер со скуки. Я смотрел на этот пакет и понимал, что все что мне нужно уместилось в него без труда.

В палату пришла врач. Расспросила меня всё, узнала, что я на гемодиализе, и стала совещаться с кем-то по телефону — что со мной делать. Говорила тихо, но я слышал: «Пациент сложный, диализный, инфаркт, нужна коронарография». В итоге решили отправить меня в клиники медицинского института в город Самару. На автомобиле скорой помощи.

Меня погрузили в машину. Я лежал на носилках, рядом сидел фельдшер — женщина лет сорока, спокойная, невозмутимая. И в дороге я у неё спросил: «Куда меня везут? Что мне будут делать?» Она ответила: «На коронарографию артерий сердца». Я тогда мало что знал про эту процедуру. Да и фельдшер мало что объяснила по этому поводу. Я решил не переживать — еду и еду. Пил минералку. За эти дни я до сих пор не мог прийти в себя, но боли как будто не было. Лишь иногда что-то ныло в груди, тихо, на фоне, как напоминание: «С сердцем что то совсем не в порядке».

Мы подъезжаем к Самаре. Встаём в пробку. И не включаем проблесковые маячки. Я смотрю в окно — машины стоят, мы стоим, стрелка часов ползёт. Я спрашиваю фельдшера: «Почему водитель не включает спецсигнал?» Она отвечает спокойно, как будто говорит о погоде: «Водитель не хочет торопиться. Приедем попозже — может, его ещё раз не пошлют в Самару. А так — обратно быстро вернётся, и всё». Я закрыл глаза. После инфаркта, в машине скорой, в пробке, в 35-градусную жару, мне объясняют, что водитель экономит свои нервы и время. Дорога от Кинель-Черкасской ЦРБ до Самары — 100 километров. Это примерно полтора-два часа езды. В пробках — больше. И все эти часы я лежал в душной машине, пил тёплую минералку и думал: «Господи, за что? Я же только что выжил. Неужели я умру в пробке по пути на коронарографию?»

Но не умер. Мы подъезжаем. Я вижу здания клиник мед института. Скорая заезжает на территорию. Меня выгружают. Впереди — новое отделение, новые врачи, новая надежда.

Бритьё, храп соседа и прокол артерии

Меня определили в палату. Спросили, когда я последний раз ел. Спросили, когда был последний гемодиализ. И сказали, что сегодня — а точнее через пару часов — меня возьмут на коронарографию. Нужно побрить пах и правую руку. Объяснили это тем, что прокол будут делать либо через руку, либо через пах. Мне дали станок. Я пошёл в ванную комнату и побрился. Это было странное чувство — готовить себя к процедуре, о которой я почти ничего не знал, но понимал, что от неё зависит, буду ли я жить дальше.

После этого пришла медсестра, проверила мою работу, одобрительно кивнула и сказала: «Готовьтесь. Раздевайтесь полностью и ждите, когда за вами приедут». Я снял всё. Лёг на кровать. В палате было четыре койки, но только две из них были заняты — моя и соседа. Он спал. На вид ему лет около пятидесяти, плотный мужчина. Спал и похрапывал — очень протяжно и громко. Этот храп заполнял всю палату, как будто кто-то водил смычком по контрабасу. Я лежал, слушал этот храп и ждал. Сердце колотилось, хотя я старался не подавать виду.

Потом за мной пришли. Повезли на коронарографию. Сказать честно, я переживал. И очень сильно. Только виду не подавал. Внутри всё дрожало, но на лице — каменное спокойствие. Зачем врачам мой страх? Им нужна моя артерия, а не мои нервы.

Меня завезли в стерильное, современное помещение. Всё сияло кипельно белым. Переложили на узкую металлическую кровать. Подложили небольшую пелёнку под голову. Накрыли простынёй по пояс. На ногу надели манжету для измерения давления — потому что на правой руке будет прокол, туда будут вводить зонд, а на левой руке у меня фистула для диализа, на ней нельзя мерить давление. Мне проверили катетер на руке — он работал. Потом начали вводить какое-то лекарство или контраст — я не знаю, что это было. Я просто лежал и смотрел как надо мной, было что то большое и серое, потом я понял это был некий сканер что ли.

Место, где пульс на правой руке, помазали чем-то холодным. Сделали обезболивающий укол. И вот это было, наверное, самое больное, что со мной произошло в этой операционной. Боль была острая, распирающая, как будто мне в запястье вгоняли раскалённую спицу. Я стиснул зубы, сжал левую руку в кулак. Боль медленно отступала, а запястье начинало неметь. Я чувствовал какое-то давление — как будто кто-то давит пальцами на руку изнутри. А это был прокол артерии. И установлен туннель, по которому вводили зонд. Или как это правильно называется — я уже не помню.

Хирург оказался молодым врачом — лет примерно двадцать пять. Молодой, сосредоточенный, в шапочке, маске, перчатках и в резиновом фартуке серо зеленого цвета. Он подошёл, посмотрел мне в глаза и спокойно, без пафоса, рассказал, что сейчас будет делать. Я слушал и кивал. Я был, как вы уже поняли, в полном сознании. Я видел всё. Я чувствовал всё. И я молился про себя, чтобы эти молодые руки не ошиблись.

Вердикт. Проколотая фистула

Ощущение было не из приятных. Сердце покалывало, я чувствовал, как внутри меня что-то движется, хотя больно не было — только странно и тревожно. Я лежал, смотрел в потолок, слушал писк аппаратуры, молился про себя и ждал вердикта. И я его услышал. Хирург — тот самый молодой врач лет двадцати пяти — сказал спокойно, почти буднично: «Всё плохо. Забиты две артерии полностью. Третья — на 75 процентов. Стент я вам поставить не смогу».

Всё. Точка. Ничего не сделать. Мне повязали тугую повязку на запястье и отвезли в реанимационное отделение. Была уже глубокая ночь.

В реанимации было светло как днём. Горели лампы, пищали мониторы, бегали люди. Очень много молодого медперсонала — все они были студентами мединститута, подрабатывали или проходили практику, я тогда не знал. Но чувствовалось: опыта нет, зато энтузиазма хоть отбавляй. Возле меня стоял монитор — тот самый, который вы можете увидеть на обложке этой книги. Я специально выбрал его и немного видоизменил под карандашный стиль. Каждый раз, когда я смотрю на эту обложку, я вспоминаю ту ночь.

Я был очень голодным. Последний приём пищи был около десяти часов утра, а уже полночь. Желудок сводило, во рту пересохло, сил не было, а руки и ноги немели. Я сказал об этом дежурному врачу. Он ответил: «Скоро тебя повезут на гемодиализ, а утром переведут в палату и там накормят». Предложил воды. В шкафчике у меня, я знал, лежали печенье и копчёная колбаса — Ксения положила, на всякий случай. Тогда я ещё не знал, что колбаса, как и сигареты, мне просто противопоказана.

Примерно в три часа ночи меня привезли в диализный зал. Опытная медсестра — женщина лет пятидесяти, с уверенными руками — сделала подключение. Поставила две толстые иглы в мою фистулу, включила аппарат, убедилась, что всё идёт нормально. И уехала. Да-да. Она просто уехала. Оставила меня с дежурным врачом реанимационного отделения и с медсестрой-практиканткой. Именно практикантке была дана задача впоследствии отключить меня от аппарата, вынуть две толстые иглы из моей фистулы и перебинтовать руку.

Я старался не уснуть изо всех сил. Я знал, что сплю тревожно, во сне могу шевелить руками. А это очень опасно. Игла при сгибании руки может проткнуть фистулу — и её задует. Кровь из одной иглы выходит по магистрали в аппарат «искусственная почка», очищается и на большой скорости возвращается обратно. Если игла выскочит или проколет артерию, кровь попадёт под кожу, рука раздуется, и будет острая боль. Я лежал, смотрел в потолок и боролся со сном. Считал секунды. Смотрел на пикающий монитор. Думал о детях. О Ксении. Лишь бы не уснуть. Лишь бы не дёрнуть рукой.

Я всё-таки уснул. И проснулся от резкой боли. Аппарат запищал — он всегда сигнализирует, если что-то не так. Прибежала медсестра-практикантка. Испугалась. И по незнанию сняла тревогу — просто сбросила сигнал. Запустила аппарат дальше. Снова боль. Аппарат снова пищит. Она во второй раз делает сброс тревоги и продолжает процедуру. Я сквозь боль прошу её: «Ничего не делай. Позови дежурного врача». Она не понимает, что происходит. Я кричу: «Позови врача! Ничего больше не делай!»

Пришёл дежурный врач. Посмотрел на руку, на аппарат, на меня. Молча отключил аппарат. Аккуратно вынул иглы. Перебинтовал руку. Всё. Процедура окончена. Я остался лежать в кресле-кровати возле аппарата диализа до утра. Рядом выключенный аппарат, пустой зал, тишина. И я. Голодный, больной, с перебинтованной рукой, с сердцем, в котором три забитые артерии. Диализ мне в ту ночь сделали не до конца, я не долежал полтора часа.

Утро. И копчёная колбаса на тумбочке

Утро. Примерно шесть или половина седьмого. В помещение, где я лежал после диализа, вошли трое: два врача-мужчины и с ними молодая девушка-врач. Моя лечащий врач. Она подошла, посмотрела результаты коронарографии, обсудила что-то с коллегами, а потом обратилась ко мне. Сказала спокойно, почти по-матерински, но с ноткой горечи в голосе: «Вы такой молодой, а три артерии почти забиты полностью. Стент мы вам поставить не сможем. Вам показана операция — шунтирование. Будем вас готовить к этой операции в федеральном центре. Здесь, в Самаре, мы такие операции диализным пациентам не проводим. Были бы вы не на диализе — мы бы вас тут прооперировали».