Анатомия смеха

— Андрей Ильич, но они же живые! Им в токсикологию надо, может, антидотами…

— Вы не поняли, — Русаков почти прорычал в трубку. — У них нет антидотов. У них уже нет шансов. Я знаю, о чём говорю. Везите их ко мне, если хотите хоть кого-то спасти в перспективе. И наденьте маски! Все, кто с ними контактирует, — полную защиту. Респираторы, очки. Это приказ.

Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Встал, и мир на мгновение покачнулся перед глазами. Вестибулярный аппарат тоже давал сбои. Русаков опёрся о край стола, пережидая головокружение. Перед глазами плыли радужные круги. Ему показалось, что в этих кругах мелькает лицо Марии Некрасовой — той, из секционного зала. Она смотрела на него из темноты его собственных зрачков и улыбалась.

«Начинаются галлюцинации, — машинально отметил он. — Поражение центральной нервной системы прогрессирует».

Он вернулся в секционный зал. Тело Марии всё ещё лежало на столе, накрытое простынёй. Вскрытие он так и не закончил. Его ждали рутинные дела: извлечение органокомплекса, взятие образцов для гистологии. Но рутина умерла. Теперь это была передовая. Его личная война.

Он не стал ждать, пока привезут новых пациентов. У него была своя работа. Он развернул стерильный хирургический набор, затянул потуже завязки нового респиратора, сменил перчатки, хотя руки его дрожали всё сильнее. Стекло его защитных очков быстро запотевало.

Он снял с лица простыню. Мария продолжала скалиться в потолок. Казалось, её позабавила вся эта ситуация. Русаков взял скальпель.

— Ну что, голубушка, — прошептал он, не узнавая свой голос. — Давай-ка посмотрим, что ещё ты от меня скрываешь.

Он действовал строго по анатомическим ориентирам, но теперь его нож вёл не холодный профессионализм, а отчаянная надежда найти ответ. Если железа была в шее, то, вероятно, её метастазы или дочерние узлы могли быть и в других частях тела. Лимфатическая система была первым подозреваемым. Он тщательно, миллиметр за миллиметром, исследовал подмышечные впадины, паховую область. Он взял образцы всех групп лимфатических узлов, маркируя их и раскладывая по контейнерам. Затем перешёл к грудной клетке.

Он отсёк рёберные хрящи, с хрустом перекусил ключицы специальными ножницами и извлёк грудину. Лёгкие спавшиеся, бледно-розовые. Сердце… он взял его в руку, ощущая ледяную тяжесть. Обычное. Слегка гипертрофированный левый желудочек, но ничего криминального. Перикард чист. Он сделал разрез по току крови, вскрывая полости сердца. Внутри — небольшое количество тёмной жидкой крови и никаких признаков тромбоза. Смех убил её не через сердце, это было ясно с самого начала. Он убил её через мозг.

Перейдя к брюшной полости, он осматривал внутренние органы с удвоенным вниманием. Печень, селезёнка, поджелудочная, кишечник — всё было в пределах возрастной нормы, лишь с незначительными признаками застоя. Но когда он дошёл до надпочечников, его руки остановились.

Надпочечники — маленькие пирамидальные желёзки, сидящие на верхушках почек, — были главными производителями гормонов стресса. Адреналин, кортизол. Русаков ожидал увидеть их истощёнными, но реальность оказалась иной. Они были набухшими, тёмно-вишнёвого цвета, а их мозговое вещество при разрезе оказалось неестественно гиперплазированным, словно кто-то стимулировал их работу в сотни раз сильнее нормы. Но и это было не самым страшным.

Страшное он нашёл глубже.

Позади брюшины, в области солнечного сплетения, в толще нервных ганглиев, он обнаружил ещё одну структуру. Она была меньше той, что располагалась на шее. Совсем крошечная, размером с рисовое зерно, но такого же характерного ядовито-зелёного цвета. Она буквально обвивала чревный нерв, словно гриб-паразит, прорастая в нервные волокна. Русаков бережно, стараясь не повредить, выделил её пинцетом. Из места разрыва, как и в первый раз, вытекла капля вязкого, флюоресцирующего секрета.

«Значит, это не просто единичная железа, — мысли его лихорадочно заплясали. — Это система. Рассредоточенная эндокринная система. Она выбирает места наибольшего скопления нервных узлов и… и приказывает им. Но кто её построил?»

Ответ лежал за гранью его понимания. Он чувствовал, что стоит на пороге открытия, которое перевернёт всю медицину, но это открытие жгло ему руки. Он положил второй образец в отдельный контейнер и герметично запечатал его.

Теперь — голова. Самое сложное и самое потенциально опасное.

Русаков подошёл к изголовью стола. Блестящая коронка секционного пиления черепа была подготовлена заранее. Он взял обычный хирургический нож и сделал разрез от одного уха до другого через темя, отсепарировал кожные лоскуты вперёд и назад, обнажая свод черепа. Затем настал черёд механической пилы. Вжикнул двигатель, и в воздух полетели костные опилки. Запах жжёной кости смешался с привычной химией зала. Работа была грязной, но привычной.

Он снял крышку черепа и отложил её в сторону. Перед ним открылся головной мозг, окутанный паутиной мозговых оболочек. На первый взгляд, никакой зелени здесь не было. Мозг казался обычным, разве что слегка отёчным. Извилины были сглажены, борозды сужены, что соответствовало клинической картине отёка.

Но Русакову нужна была не кора. Ему нужен был лимбический мозг — глубинные структуры, отвечающие за эмоции. Он методично, следуя анатомическому атласу в своей памяти, начал делать горизонтальные срезы вещества мозга, продвигаясь всё глубже.

Таламус. Гипоталамус. Миндалевидное тело. Вот оно, средоточие страха и агрессии. Миндалевидное тело было деформировано. Оно больше не напоминало миндаль. Оно напоминало маленькую, раздутую оливку, всю пронизанную тончайшими нитями. Нити были зеленоватыми. Они уходили куда-то ещё глубже, в самую сердцевину мозга.

Он продолжал препарировать, почти не дыша, забыв о собственной безопасности. Пинцетом он раздвигал тонкие проводящие пути, пока не добрался до эпифиза. Шишковидная железа, «третий глаз», самая мистическая и малоизученная часть человеческого мозга, обычно серовато-красная и зернистая, сейчас напоминала… жемчужину. Она была идеально круглой, гладкой, и светилась мягким изумрудным светом, который пульсировал, словно в такт какому-то далёкому ритму.

Русаков замер, потрясённый этим зрелищем. Свечение. Настоящее биологическое свечение в мёртвом мозге. Это было невозможно. Это противоречило закону сохранения энергии. Но это происходило прямо сейчас, перед его глазами.

Он вдруг осознал, что в зале стало очень тихо. Слишком тихо. Гул вентиляции стих. Мерное капанье из крана прекратилось. И в этой абсолютной, вакуумной тишине он услышал его.

Шёпот.

Сначала ему показалось, что это просто шум в ушах, следствие начинающегося отёка мозга или скачка давления. Но шёпот становился громче, различимее. Он доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Это был многоголосый хор, состоящий из десятков, сотен едва слышных голосов. Голоса были радостны. Они перебивали друг друга, захлёбывались от восторга, и их ликующий шёпот сливался в единую, завораживающую мантру:

— …сейчас… сейчас ты всё увидишь… сейчас станет так весело… так смешно… иди… иди к нам…

Русаков резко выпрямился, отшатнувшись от стола. Скальпель со звоном упал на кафельный пол. Шёпот не исчез. Напротив, он стал громче, обрёл направленность. Казалось, он исходит от стен, от вытяжного шкафа, от металлического лотка с инструментами.

— Кто здесь? — выкрикнул он, но его голос прозвучал глухо, словно сквозь слой ваты.

— …мы здесь… мы всегда были здесь… в каждом… в тебе… дай нам выйти… дай нам посмеяться…

Русаков сорвал с лица респиратор, но это не помогло. Голоса не шли извне. Они звучали внутри его собственной черепной коробки. Он понял это с леденящей ясностью. Это не слуховые галлюцинации в классическом понимании. Это была прямая стимуляция слуховой коры, вызванная чем-то, что уже проникло в его мозг.

Он судорожно схватился за голову. Ему казалось, что под пальцами, под его собственным скальпом, что-то шевелится. Медленно, мягко, словно червь в сырой земле.

— Прекратите! — зарычал он.

И голоса послушались. Они стихли не сразу, а как бы рассыпались на множество удаляющихся смешков. Последнее, что он услышал, было почти интимным шёпотом у самого уха:

— Ты уже наш, доктор. Просто дождись утра.

В этот момент дверь секционного зала с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое санитаров с носилками. На носилках, пристёгнутая ремнями, извивалась женщина в разорванном вечернем платье. Её накрашенные губы были растянуты в жуткой пародии на улыбку, из горла вырывался не смех даже, а какой-то механический, лающий кашель, похожий на звук заводящегося мотора.

— Андрей Ильич! — крикнул один из санитаров. — Мы привезли, как вы сказали. Там ещё двое. Дежурный врач рвёт и мечет, говорит, вы спятили — живых в морг везти. Что нам делать?

Русаков посмотрел на них. Их лица были бледны от страха. Они не были врачами, они были простыми работниками, привыкшими к запаху смерти. Но сейчас они выглядели как дети, застигнутые грозой. В их глазах читался немой вопрос: «Доктор, что происходит?»

Он понял, что должен взять себя в руки. Паника была непозволительной роскошью. Если он сломается сейчас, они погибнут все.

— Заносите их в препараторскую, — приказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Всех троих. Кладите на свободные столы. И уходите. Немедленно. Я сам.

Санитары, явно обрадованные возможностью сбежать, быстро перетащили трёх пациентов в соседнее помещение, которое обычно использовалось для хранения трупов перед выдачей родственникам. Сейчас это был импровизированный изолятор. Двое мужчин и одна женщина. Все молодые, все в дорогой одежде, очевидно, с той самой вечеринки на Покровской набережной.

Один из мужчин был в сознании. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и непрерывно хихикал, утирая слёзы, текущие из широко раскрытых глаз.

— Помогите… — прохрипел он между приступами смеха. — Я не могу дышать… Пожалуйста, остановите это… Мне страшно… О, как же мне смешно…

Это была самая чудовищная картина из всех, что видел Русаков. Человек, одновременно умоляющий о помощи и заходящийся от хохота. Смех и ужас сплелись в нём воедино, создавая гримасу, на которую человеческое лицо не должно быть способно.

Русаков склонился над ним. Он видел, что вены на висках вздулись, готовые лопнуть в любую секунду. Кровоизлияние в мозг было неизбежно. Но пока человек был жив, он был носителем. Источником информации.

— Как это началось? — спросил Русаков, стараясь не вдыхать воздух рядом с пациентом слишком глубоко. — Что вы пили? Чем дышали? Вы должны вспомнить!

— Ничего… — простонал мужчина, и его рот снова растянулся в непроизвольном спазме смеха, обнажая дёсны. — Просто… коктейль… обычный. А потом… там был этот музыкант… он играл на странной флейте…

— Флейте? — Русаков замер.

— Я не знаю… он вышел в центр зала… он был одет во всё зелёное… и начал играть. А потом все засмеялись. Сначала один, потом другой. Это было как пожар. Это было смешно! — он вдруг заорал, изгибаясь дугой. — Боже, как смешно! Его музыка! Она до сих пор звучит у меня в голове! Она такая прекрасная! Послушайте! Послушайте же!

Русаков не слышал никакой музыки. Только безумный, затихающий хохот, который перешёл в тихое бульканье. Мужчина затих, его глаза, всё ещё открытые, остекленели, но на губах застыла блаженная улыбка. Один из трёх был мёртв.

Русаков отступил на шаг и тяжело опустился на стул. Флейта? Зелёный музыкант? Это звучало как бред воспалённого воображения. Но он уже не мог игнорировать факты. Реальность вокруг него расползалась по швам, и в эти прорехи лезло нечто древнее, иррациональное, не имеющее названия в его учебниках.

Он подумал об эпифизе, светящемся во тьме черепа Марии. «Третий глаз». Декарт называл его «седалищем души». В индуистской традиции — это чакра, точка связи с космосом. Что, если это вовсе не метафора? Что, если чужеродный орган просто активирует то, что всегда дремало в человеке? Открывает дверь, которую лучше бы оставить закрытой?

Его собственный мозг всё ещё был полон шёпота, но теперь он различал в этом шёпоте и музыку. Да, теперь он тоже её слышал. Тонкую, звенящую мелодию, похожую на звук стеклянной гармоники. От неё мысли становились вязкими, а настроение — приподнято-беспечным.

Русаков понял, что у него осталось очень мало времени. Он подошёл к телефону и снова набрал номер Игната Воронова. На этот раз трубку сняли не сразу.

— Игнат, — сказал он, не здороваясь. — Ты был прав. Полностью. И я, кажется, уже заражён.

— Ты один? — голос Воронова был глух, словно он говорил из какого-то подвала или бункера.

— В моём морге уже четверо трупов и двое умирающих. И это только здесь. В городе, судя по звонкам, началась вспышка. Это не вирус, Игнат. Это что-то совсем другое.

— Я знаю, — Воронов помолчал. — Андрей, есть кое-что, что я не сказал тебе по телефону. Я не просто нашёл эту железу. Я попытался её изучить под микроскопом. И знаешь, что показала гистология?

— Говори.

— Это не человеческая ткань, Эндрю. Она даже не животная, если уж на то пошло. Клеточная стенка содержит соединения, близкие к хитину. Понимаешь? Это грибок. Или нечто, имеющее свойства гриба и растения одновременно. При этом ДНК… вернее, той структуры, что выполняет её функцию… её нуклеотидные последовательности образуют узоры. Андрей, это хроматическая фрактальная структура. Она обладает разумной архитектурой. Это не мутация. Это — конструкция. Ты понимаешь, о чём я? Кто-то или что-то конструирует этот орган внутри нас.

Рукава халата под мышками у Русакова насквозь промокли от холодного пота. Он чувствовал, как где-то в глубине его шеи, за пищеводом, в том самом месте, где он вырезал железу у Некрасовой, зарождается тупая, но настойчивая боль.

— Что предлагаешь делать? — спросил он хрипло.

— Есть одна легенда, — заговорил Воронов после долгой паузы. — Я поднял старые архивы. Не медицинские, конечно. Этнографические. В семнадцатом веке один миссионер описывал похожую вспышку в глухом монастыре под Архангельском. Тогда монахи начали смеяться без остановки. Они смеялись, пока не падали замертво. Выжившие говорили, что они «узрели ангелов». Но нашёлся один старый знахарь, который утверждал, что это не ангелы, а «щепетун-трава» расцвела в их душах.

— Щепетун-трава? Это ещё что за ботаника?

— В дохристианских поверьях, — продолжил Воронов, — это паразитическая сущность, которая селится в человеческом теле и по мере роста дарит жертве экстатическое счастье, питаясь её страхом и болью. Своеобразный сплав растения, гриба и духа. Говорили, что убить её можно только пока она «не проросла к смеховой жиле». У тебя болит горло?

— Болит, — признался Русаков.

— Плохо. Очень плохо. «Смеховая жила» — это, вероятно, блуждающий нерв. Если она доберётся до ствола мозга, ты станешь не просто носителем. Ты станешь ретранслятором. Ты начнёшь распространять споры. Как тот музыкант, о котором ты говоришь.

Русаков закрыл глаза. Он представил себе сложную, древовидную структуру, растущую внутри него, оплетающую его кровеносные сосуды и нервные стволы. Чужая жизнь, пьющая его душу и оставляющая взамен лишь пену безумного веселья.

— Есть способ? — повторил он.

— Я наведу справки. Ты пока держись. И ни в коем случае не смейся. Если ты засмеёшься хоть раз от души, процесс ускорится. Ты должен подавлять эмоции. Будь машиной, Андрей.

— Это я умею, — горько усмехнулся Русаков. — Я двадцать лет был машиной.

Он повесил трубку, и в тот же миг дверь из препараторской с грохотом распахнулась. Один из умирающих, тот, что казался без сознания, внезапно сел на каталке. Это был плотный мужчина в дорогом костюме, который теперь был порван в клочья. Его лицо посинело от недостатка кислорода, но глаза сияли неземным светом. Он смотрел на Русакова и улыбался самой доброй, самой обезоруживающей улыбкой на свете.

— Доктор, — произнёс он голосом, который эхом отразился от кафельных стен. Голос не был человеческим. В нём звенели обертоны, словно говорил не один человек, а целый хор. — Зачем вам бояться? Это всего лишь счастье. Вы всю жизнь искали смысл. Вы всю жизнь искали покой. Вот он. Сделайте шаг. Посмейтесь с нами. Посмейтесь над собой, над смертью, над этой жалкой вознёй с микроскопами. Мы предлагаем вам веселье, длящееся вечность.

Русаков смотрел на это существо, бывшее когда-то человеком, и не мог произнести ни слова. Голоса в его голове вторили каждому слову этого страшного пророка, усиливались, старались заглушить последние проблески рассудка.

Его рука непроизвольно дёрнулась. Ему безумно захотелось сорвать с себя маску, вдохнуть полной грудью воздух, пропитанный спорами, и присоединиться к этому всеобщему, космическому карнавалу плоти. Это было так просто.

Но он был врачом. Он давал клятву. Пусть его пациенты были мёртвыми, они всё ещё зависели от него. Он должен был понять. Должен был остановить. Не из героизма, а из чистого, холодного научного любопытства, которое, как ни странно, оказалось сильнее инстинкта самосохранения.

— Нет, — твёрдо сказал он, глядя в светящиеся глаза своего пациента. — Я ещё не закончил вскрытие.

Он развернулся к столу, где лежала Некрасова, и решительно взял в руки скальпель.

За его спиной одержимый расхохотался в голос, но смех этот был лишён веселья. Это был скрежет зубов, смех разочарованной в своём могуществе бездны.

Русаков же, стиснув зубы так, что на скулах вздулись желваки, продолжал работать. Ему нужно было изучить мозг. Полностью. Слой за слоем. Потому что теперь он точно знал: там, в глубинах серого вещества, таится ключ к управлению этой дьявольской симфонией. И он найдёт его, даже если ему придётся препарировать свой собственный разум.

Битва за человеческую душу, которая шла в этом холодном подвале, только начиналась. Эпифиз на препаративном столике пульсировал всё чаще, разбрасывая по кафелю зеленоватые искры. Где-то наверху, в жилых кварталах, один за другим гасли окна, и из них рвался наружу многоголосый хохот, возвещающий о конце прежнего мира. Мир погружался в пучину неконтролируемого веселья, и только один уставший, заражённый патологоанатом стоял на пути этой лавины, вооружившись лишь скальпелем и отчаянием. Его личная анатомия смеха только начинала раскрывать перед ним свои зловещие тайны.

Глава 3. Свидетельства из склепа

Секундная стрелка настенных часов двигалась рывками, словно спотыкалась о невидимые преграды. Андрей Ильич Русаков сидел за своим рабочим столом в прозекторской, обхватив голову руками, и смотрел на запотевшее стекло микроскопа. Перед ним лежал блокнот, исписанный торопливым, скачущим почерком. Страницы были усеяны схемами, вопросами, жирно подчёркнутыми словами. «Эпифиз?», «Солнечное сплетение?», «Каротидное тельце?» — значилось на одной. «Хитин? Целлюлоза? Химера?» — на другой. И поверх всего, размашисто, красным маркером, которым он обычно подписывал банки с биоптатами: «СМЕХ — ЭТО НЕ ЭМОЦИЯ. ЭТО ФУНКЦИЯ».

Это был единственный вывод, к которому он пришёл за последние несколько часов. Вывод, от которого кровь стыла в жилах. Смех, эта высшая форма проявления человеческой радости, низводился до уровня простого рефлекса, запускаемого чужеродным агентом. Биологический механизм, отточенный миллионами лет эволюции для социализации и выражения удовольствия, оказался взломан.

Русаков откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. Тело ныло. Боль в шее, которая сначала была тупой и ноющей, теперь стала острой, пульсирующей. Она концентрировалась в точке, расположенной примерно на уровне третьего шейного позвонка, чуть правее трахеи. Там, где у Марии Некрасовой располагалась та самая зелёная железа. Андрей Ильич точно знал, что у него её нет. Пока нет. Но что-то там уже зарождалось. Он чувствовал это с пугающей определённостью, доступной лишь тому, кто досконально изучил анатомию. Лёгкая припухлость, едва заметная под пальцами. Разрастание ткани. Строительство нового органа.

Он перевёл взгляд на препараторскую, где лежали три тела с вечеринки на Покровской набережной и остывающий труп Марии Некрасовой. Четверо. Этого было катастрофически мало для полноценной статистики, но уже достаточно, чтобы увидеть систему. У всех четверых он обнаружил одинаковые изменения в мозге и однотипные железы, различавшиеся лишь размерами и локализацией. У мужчины, умершего первым, был поражён преимущественно гипоталамус. У второго — мозжечок, отчего его агония сопровождалась ритмичными дёргающимися движениями, напоминавшими жуткий танец. У женщины, которую привезли последней, зелёная нить пронизывала кору больших полушарий, образуя причудливые узоры, похожие на вязь какого-то неведомого алфавита.

Он исследовал их всех. Он работал на пределе человеческих возможностей, забыв о сне, еде и собственной безопасности. Респиратор он больше не снимал. Перчатки менял каждый раз, когда прикасался к новому телу. Но он понимал, что эти меры предосторожности — фикция. Споры уже были в нём. Они были в воздухе, которым он дышал. Они были повсюду.

В голове, как заевшая пластинка, крутилась фраза, брошенная Игнатом Вороновым: «Ты станешь ретранслятором». Что это значит? Он начнёт светиться, как тот эпифиз? Из его рта польётся музыка, заставляющая людей смеяться до разрыва диафрагмы? Или он просто выйдет на улицу, улыбнётся прохожему, и тот заразится этой адской эйфорией?

Нужно было действовать. Нужно было найти источник. Игнат Воронов упомянул старый монастырь под Архангельском, записки миссионера, какого-то знахаря и «щепетун-траву». До Архангельска далеко, но в городе были свои архивы. Городской краеведческий музей, библиотека медицинского университета, наконец, закрытый фонд психиатрической больницы, где в девятнадцатом веке содержали пациентов с «веселящейся горячкой». Если эта зараза уже посещала человечество, должны были остаться свидетельства. И докопаться до них — его прямая обязанность.

Внезапно его размышления прервал звук, от которого даже его, привыкшего к кошмарам, сердце пропустило удар. Из препараторской раздался смех. Тихий, булькающий, но несомненный смех. Русаков резко вскочил на ноги, опрокинув стул. Этого быть не могло. Он проверил. Он самолично констатировал смерть у всех четверых. Зрачки не реагировали на свет, трупные пятна были выражены, окоченение нарастало. Они были мертвы.

Он медленно, стараясь не шуметь, подошёл к двери препараторской и приоткрыл её. Внутри горел тусклый свет. Тела лежали на каталках в тех же позах, что и раньше. Всё было на месте. Но тишина, наступившая после этого смешка, была ещё страшнее. Она была живой, настороженной. Русаков прислушался. Собственное дыхание, шум крови в ушах… и ещё что-то. Шуршание. Тонкое, как пересыпающийся песок. Оно доносилось изнутри.

Он шагнул к ближайшему телу — мужчине в рваном дорогом костюме. Его лицо всё ещё хранило следы предсмертной экзальтации, но теперь Русакову показалось, что под закрытыми веками что-то движется. Лёгкое, едва уловимое колыхание, словно там, внутри глазного яблока, извивается червь.

Андрей Ильич сглотнул. Страх — это всего лишь химическая реакция, всплеск кортизола и адреналина. Он знал это как учёный. Но как человек он чувствовал, как ледяная пятерня сжимает его внутренности. Собрав волю в кулак, он взял со столика пинцет и осторожно приподнял веко мертвеца.

То, что он увидел, заставило его отшатнуться и выронить инструмент. Глазное яблоко не было стекловидным и тусклым, каким ему полагалось быть. Оно было ярко-зелёным. Радужка, зрачок, склера — всё окрасилось в этот ядовитый изумрудный цвет, и в глубине этой зелени пульсировали крошечные золотистые точки, создававшие иллюзию бесконечной, засасывающей перспективы. Ему показалось, что он смотрит не в мёртвый глаз, а в окно, за которым простирается чужой, полный веселящегося хаоса мир.

Тело дёрнулось.

Русаков вскрикнул, отпрыгнув назад. Челюсть мертвеца приоткрылась, и из горла вырвался новый приступ беззвучного хохота. То есть звук всё же был, но он был на грани человеческого слуха — низкий, вибрирующий гул, который больше ощущался кожей, чем ушами. И этот гул резонировал с болью в шее Русакова. Его собственная зарождающаяся железа отвечала на зов.

«Они общаются, — пронеслось в голове. — Даже после смерти биологического носителя… это нечто продолжает жить и обмениваться сигналами».