Дедушка в холодильнике

Он опустился на пол и заплакал. На этот раз громко, навзрыд, не стесняясь слёз. Он оплакивал дедушку во второй раз, и эта потеря была ещё горше, потому что теперь он винил в ней и себя. Может, надо было совсем не открывать дверь? Может, надо было бережнее относиться к советам? Может, он потратил память деда на пустяки?

Прошло, наверное, полчаса, а может, и целая вечность. Тимофей сидел на полу, прижавшись спиной к всё ещё гудящему «Зилу», и тупо смотрел на свои мокрые от слёз колени. В голове не было ни одной мысли, только пустота и гул — такой же, как в холодильнике.

И вдруг сквозь это гудение пробился едва слышный, слабый, словно писк комара, звук. Тимофей вздрогнул и замер.

— Ти… мо… ша…

Это был голос дедушки! Измученный, далёкий, но живой!

Тимофей вскочил как ужаленный и приник ухом к двери.

— Деда! Ты жив! То есть… ты здесь!

— Жив… куда я денусь, — голос был прерывистый, словно радиоволна пробивалась сквозь помехи. — Перезагрузился я. Система сбой дала. Думал, всё, кранты, только холод остался. Но ты… ты позвал. И я вернулся. Только… Тимоша… я, кажется, тебя забыл. Кто ты? Почему я знаю, что должен тебе помочь, но не помню твоего лица? Ты кто, мальчик?

Вот теперь это был самый страшный удар. Дедушка помнил, что он должен заботиться, но не помнил, о ком. Тимофей сглотнул ком в горле и, глядя на белую дверцу, сказал:

— Я Тимофей. Твой внук. И мы обязательно всё вспомним. Вместе.

— Внук… — задумчиво протянул голос. — Красивое слово. Наверное, что-то хорошее. Ладно, внук Тимофей. Будем знакомиться заново. У тебя молоко на второй полке к задней стенке примёрзло, ты поосторожнее там.

Тимофей улыбнулся сквозь слёзы. Дедушка ничего не помнил, но забота о молоке на второй полке осталась незыблемой. Значит, не всё потеряно. Значит, можно начать сначала. И он начнёт. Даже если это будет стоить ему последних сил.

Он взял с подоконника старую консервную банку, приладил её к боку «Зила» и приготовился слушать новую-старую историю. Историю о том, как мальчик и его забывчивый, но любящий дедушка, запертый в холодильнике, будут заново учиться помнить друг друга. Потому что пока гудит компрессор, пока теплится искра в старом реле — есть надежда. И Тимофей будет держаться за эту надежду до самого конца.

Глава третья. В которой Тимофей становится Хранителем Памяти, а старый «Зил» чуть не отправляется в последний путь

Прошло три дня с того самого вечера, когда дедушка, пережив странный электрический сбой, забыл собственного внука. Три долгих, наполненных тревогой и надеждой дня, в течение которых Тимофей пытался заново выстроить хрупкий мостик между собой и тем, что осталось от сознания Петра Алексеевича в недрах старого холодильника.

Субботним утром, когда солнце снова залило кухню золотым, умиротворяющим светом, а мама ушла на рынок за творогом и зеленью, Тимофей сидел на своём привычном месте — на низенькой скамеечке, придвинутой вплотную к боку «Зила». В руках он держал всё ту же верную консервную банку из-под зелёного горошка, которая за эти дни стала для него чем-то вроде волшебного телефона, соединяющего мир живых с миром… нет, не мёртвых, а скорее, с миром замерших в холоде воспоминаний.

— Деда, — начал он в который раз, тщательно выговаривая слова, чтобы звуковые волны лучше проходили сквозь слой эмали и теплоизоляции, — меня зовут Тимофей. Я твой внук. Моя мама — твоя дочь Вера. Ты меня вырастил, учил ездить на велосипеде и различать съедобные грибы от поганок. Ты помнишь хоть что-нибудь из этого?

В ответ из банки донеслось знакомое гудение, смешанное с лёгким потрескиванием, словно в старом радиоприёмнике настраивались на далёкую волну. А затем — голос, который Тимофей уже научился различать по оттенкам: сегодня он был не таким механическим, как в день сбоя, но всё ещё звучал отстранённо, словно доносился из очень глубокого колодца.

— Тимофей… — медленно, пробуя слово на вкус, произнёс холодильник. — Ти-мо-фей. Красивое имя. Библейское. Почитающее Бога, значит. Я это помню. А вот лицо… лица не помню. Пустота. И велосипед… — гудение на мгновение усилилось, словно процессор внутри пытался найти нужный файл. — Велосипед — это такая конструкция на двух колёсах? С педалями? Смутно. Очень смутно. Кажется, я когда-то на такой падал в крапиву. Или это не я? Может, и не я. Всё как в тумане, Тимоша. Ты уж прости старика.

— Ничего, деда, — Тимофей вздохнул, но в голосе его не было отчаяния, была лишь спокойная решимость. — Мы всё вспомним. Я тебе помогу. У меня теперь есть система.

Система и правда появилась. После первого шока от того, что дедушка его не узнал, Тимофей не спал почти всю ночь, ворочаясь с боку на бок и глядя в тёмный потолок. А наутро, когда первые петухи за околицей только начали пробовать свои хриплые голоса, он сел за свой письменный стол, достал толстую тетрадь в клеточку, которую купил ещё в августе для уроков математики, но так и не начал, и вывел на обложке аккуратными печатными буквами: «КНИГА ПАМЯТИ ДЕДУШКИ ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА. ХРАНИТЕЛЬ: ТИМОФЕЙ ВОРОБЬЁВ. ЭКЗЕМПЛЯР ЕДИНСТВЕННЫЙ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ. НЕ ЖЕЧЬ. НЕ ТЕРЯТЬ».

Внутри он расчертил страницы на две колонки. Левая называлась «Что дедушка помнит». Правая — «Что дедушка забыл». За три дня правая колонка, увы, разрослась значительно больше левой. Там уже значились: «Имя первой учительницы», «Куда спрятал наградной кортик», «Стихотворение про мишку косолапого», «Как звали друга-связиста (Огурцов или Одинцов?)», «Что такое космический корабль», «Имя своего отца (моего прадеда)», «События войны (почти всё)», и теперь — «Лицо внука» и «Умение ездить на велосипеде». Это было горькое чтение. Каждая строчка в правой колонке отзывалась тупой болью в груди, словно Тимофей собственноручно зачёркивал кусочки жизни родного человека.

Но левая колонка, пусть и короткая, внушала надежду. Там значилось: «Любовь к внуку (чувство, не привязанное к лицу)», «Забота о молоке на второй полке», «Умение ворчать», «Чувство юмора (специфическое, электромеханическое)», «Понятия чести и дружбы», «Запах сирени в мае у беседки», «Вкус гречневой каши с луком», «Имя дочери Веры (мамы) — но путает с тётей Раей», и — что самое удивительное — «Мелодия песни „Катюша“». Вчера вечером Тимофей, проверяя глубину провалов в памяти, тихонько насвистел мотив, и холодильник неожиданно подхватил, загудев в такт, а потом слабым голосом пропел пару строчек про яблони и груши. Правда, на словах про «выходила на берег Катюша» он запнулся и замолчал — слова забылись, а мелодия осталась. Тимофей тогда и смеялся, и плакал одновременно.