Борьба миров: Бессмертие

Глава 1.7. Первые фантасты: предчувствие технологий Уэллс, Беляев, Замятин. Как литература XX века угадала крионику, генную инженерию и цифровое бессмертие.

Человек, который ничего не боится, не изобретает. Человек, который не мечтает о невозможном, не строит будущее. Поэтому, прежде чем технологии появляются в лабораториях, они возникают в головах. И чаще всего — в головах писателей-фантастов. XX век дал нам трёх пророков, которые не просто предсказали технологии продления жизни, а показали, как эти технологии изменят общество, иерархию и самого человека. Герберт Уэллс придумал крионику и анабиоз ещё в XIX столетии. Александр Беляев описал пересадку головы и искусственные органы, когда хирурги только учились зашивать раны. Евгений Замятин в своей антиутопии «Мы» показал мир, где личность уничтожена ради «общего блага», — и этот мир пугающе напоминает техно-тоталитарные сценарии наших дней. Они не просто гадали. Они предупреждали.

Уэллс: крионика и анабиоз раньше, чем это стало наукой В 1899 году Герберт Уэллс опубликовал роман «Когда спящий проснётся». Герой по имени Грэм впадает в каталептический сон на двести лет. Когда он просыпается, мир изменился до неузнаваемости. А его банковский счёт за два столетия вырос до невероятных размеров, сделав его формальным владельцем половины земного шара. Но настоящая власть принадлежит не ему, а олигархам, которые управляют миром от его имени. Уэллс придумал «долгий сон» — гибернацию, анабиоз, то, что сегодня мы называем крионикой. Он понял главное: технологии не решают проблему власти, они её усугубляют. Человек, который проспал двести лет, не становится мудрее. Он становится анахронизмом. Игрушкой в руках тех, кто управлял его деньгами и его «бессмертием». Но Уэллс пошёл дальше. В повести «Эликсир жизни» он описал мир будущего, где люди научились летать к планетам и, благодаря неслыханным достижениям медицины, надеялись обрести физическое бессмертие. А затем — всемирный потоп. Катастрофа, которая смывает всё. Бессмертие не спасло. Ещё раньше, в 1896 году, в романе «Остров доктора Моро» Уэллс предвосхитил генную инженерию. Доктор Моро проводит чудовищные эксперименты над животными, создавая полулюдей. Уэллс не мог знать о ДНК и редактировании генома — он использовал образ хирургического вмешательства. Но суть он угадал: человек берёт на себя функцию Творца. И результат оказывается уродливым. Уэллс был не техно-оптимистом, а техно-пессимистом. Он верил в науку, но боялся её. Он видел, что технологии не делают людей лучше, они лишь дают больше власти тем, кто уже у власти. Его бессмертные не становились добрее. Они становились скучающими, жестокими или беспомощными. Уэллс предупредил нас задолго до того, как криокамеры стали реальностью: бессмертие не решит социальных проблем. Оно их усугубит.

Беляев: пересадка головы и искусственное тело Александр Беляев, которого называли «советским Жюль Верном», писал из собственной боли. Он тяжело болел туберкулёзом позвоночника, годы провёл в гипсовых корсетах, почти не двигался. Он знал, что значит быть пленником собственного тела. И он мечтал освободиться. В 1925 году выходит его роман «Голова профессора Доуля». Профессор Керн оживляет голову знаменитого хирурга Доуля, отделённую от тела. Голова живёт, мыслит, разговаривает. Она продолжает делать научные открытия. Но она беспомощна. Керн использует её как раба, выдавая её идеи за свои. Беляев придумал трансплантацию головы задолго до того, как медицина научилась пересаживать даже пальцы. Он описал «аппарат искусственного кровообращения», который поддерживает жизнь изолированного органа. И он задал главный вопрос: чья это жизнь? Голова Доуля жива, но можно ли назвать это существованием? Кто владеет телом, если голова принадлежит одному, а туловище — другому? Беляев предвидел не только технологию, но и этический тупик. Интересно, что сразу после выхода романа советские физиологи Брюхоненко и Чечулин начали проводить реальные опыты по оживлению головы собаки с помощью аппарата искусственного кровообращения. Наука догоняла фантастику. Беляев не предсказывал — он конструировал будущее, в котором хотел бы жить сам. В другом романе, «Человек-амфибия», Беляев описал ихтиандра — человека с акульими жабрами, способного жить под водой. Но главное в этой истории не операция, а судьба. Созданный искусственно, вырванный из человеческого общества, ихтиандр оказывается никому не нужным. Он слишком чужой для людей и слишком человеческий для рыб. Технология дала ему жизнь, но не дала места в мире. Беляев знал это по себе. Он был пленником своего тела. Он мечтал о новом. Но он понимал: быть «усовершенствованным» — не значит быть счастливым.

Замятин и другие: антиутопии вечной жизни Евгений Замятин написал «Мы» в 1920 году. Это была первая антиутопия в мировой литературе. До Оруэлла, до Хаксли, до Брэдбери. Замятин показал мир Единого Государства, где у людей нет имён — только номера. Где нет любви — только секс по талонам. Где нет смерти — потому что нет и жизни в нашем понимании. Люди бессмертны как биологические единицы, но они мертвы как личности. Замятин не описывал конкретных технологий бессмертия. Он описывал последствия. Если все равны, если все одинаковы, если все живут вечно — то что остаётся? Математическое «счастье», где «дважды два — четыре», и ничего больше. Вечно влюблённые «дважды два», вечно слитые в страстном четыре. Замятин понял то, что техно-миллиардеры сегодня не хотят понимать: бессмертие без свободы — не подарок, а тюрьма. Бессмертие без индивидуальности — не вечность, а бесконечная пытка однообразием. В том же 1932 году Олдос Хаксли опубликовал «О дивный новый мир». Генная инженерия, конвейерное производство людей, разделение на касты от рождения. Люди не болеют, не стареют, не страдают. Они принимают сому и занимаются сексом без обязательств. Они «счастливы». Но это счастье — фабричное, запрограммированное, лишённое выбора. Хаксли предсказал не технологию, а социальную инженерию. Он понял: бессмертие и генная инженерия станут инструментами контроля. Не для всех. Только для тех, кто будет управлять. А остальные получат «счастье» в дозах, определённых сверху. Стругацкие, уже во второй половине XX века, в рассказе «Свечи перед пультом» описали океанолога академика Окаду, который умирает, но его мозг решают прочитать и сохранить в электронном виде для последующего воспроизведения. Это одно из первых описаний цифрового бессмертия — переноса личности в машину. Стругацкие, как и Лем позже, задались вопросом: останется ли копия оригиналом? Или это будет уже кто-то другой, лишь воображающий себя прежним? Станислав Лем, философ и фантаст, в одном из своих диалогов пришёл к выводу: «бессмертие копии не есть бессмертие оригинала. В субъекте есть нечто такое, копирование чего невозможно». Он предвидел главную проблему цифрового бессмертия: проблему идентичности. Если тебя скопировали — умер ли ты? Или продолжаешь жить в машине? Лем не давал ответа. Он показывал, что вопрос сложнее, чем кажется техно-оптимистам. Роберт Хайнлайн пошёл другим путём. В цикле о «Семье Говарда» он описал селекционную программу по выведению людей-долгожителей. Браки между потомками долгожителей, генетический отбор, элитарное бессмертие. Хайнлайн придумал биологическую аристократию — касту тех, кто рождён жить дольше. Это уже не технология, доступная всем. Это привилегия по крови. И он показал, к чему это приводит: к конфликту между «долгоживущими» и «короткоживущими», к ненависти, к войне. Клиффорд Саймак в рассказе «Утраченная вечность» вынес вердикт: «Бессмертие — это бомба с часовым механизмом». Его герои получают вечную жизнь — и не знают, что с ней делать. Саймак понял: проблема не в том, как достичь бессмертия. Проблема в том, как жить с ним.

Что они поняли раньше нас Все эти писатели — Уэллс, Беляев, Замятин, Хаксли, Лем, Хайнлайн, Саймак, Стругацкие — жили в разное время, в разных странах, писали на разных языках. Но их предупреждения удивительно едины. Во-первых, они поняли: технологии бессмертия не будут доступны всем. Они станут привилегией элиты. Уэллс показал олигархов, управляющих «спящим» миллиардером. Хаксли описал касты от рождения. Хайнлайн придумал селекционную аристократию. Во-вторых, они поняли: бессмертие не решает проблему счастья. Оно создаёт новые. Скука, бесцельность, потеря мотивации. Замятин показал это как «математическое счастье». Лем — как философский тупик. В-третьих, они поняли: личность не сводится к информации. Пересаженная голова — это ещё не человек. Сохранённый в компьютере мозг — это ещё не личность. Есть нечто, что не копируется. И если техно-оптимисты называют это «багом», то фантасты напоминают: может быть, это фича. Может быть, смерть — не проклятие, а условие нашей человечности. Беляев, прикованный к постели, мечтал о новом теле. Но он знал цену этой мечте. Уэллс, биолог по образованию, понимал, что эволюция не знает жалости. Замятин, переживший революцию, знал, что тоталитаризм начинается с «общего блага». Лем, философ, понимал, что технология не отвечает на главные вопросы. Она лишь переформулирует их. Их книги — не футурология. Это предупреждения. Предупреждения, которые мы сегодня игнорируем, потому что слишком заняты строительством бессмертия.

Кольцо замыкается Гильгамеш искал растение. Алхимики искали философский камень. Учёные ищут лекарство от старения. А писатели всё это время наблюдали со стороны и записывали. Они видели, что каждое поколение повторяет одну и ту же ошибку: верит, что на этот раз получится. Что эликсир не отравит. Что криокамера не разморозится. Что цифровая копия будет «настоящей». И каждый раз они предупреждали: нет. Технология не спасёт. Потому что проблема не в технологии. Проблема в нас. В нашей жадности, в нашем страхе, в нашей неспособности принять конечность. Фантасты не были пророками в том смысле, что они точно предсказывали сроки и формы технологий. Они были пророками в другом смысле: они предсказывали наши реакции. Нашу одержимость. Нашу слепоту. Нашу готовность продать душу за лишний десяток лет. Сегодня мы стоим на пороге, который они описали сто лет назад. Криокамеры уже не фантастика. Пересадка головы — не сюжет для романа ужасов. Генная инженерия — реальность. Цифровое бессмертие — прототип. И мы до сих пор не ответили на вопросы, которые они задали. Кому достанется бессмертие? Что будет с теми, кто останется смертным? Станет ли жизнь вечная жизнью — или бесконечным прозябанием? Фантасты не дали ответов. Они показали варианты. И большинство этих вариантов — пугающие. Может быть, именно поэтому мы не слушаем. Может быть, правда слишком горька. Но мы обязаны её услышать. Хотя бы для того, чтобы не повторить ошибок героев Уэллса, Беляева и Замятина. Ведь их герои — это мы. Только чуть впереди.

Часть II. Техно-либертарианский прорыв: смерть как баг

Глава 2.1. Истоки трансгуманизма: от Хаксли до крионики Джулиан Хаксли, FM-2030, Роберт Эттингер. Как родилась идеология «человек улучшенный».

Лондон, 1923 год. Кембриджский клуб еретиков Зимним вечером 1923 года тридцатиоднолетний биохимик Дж. Б. С. Холдейн (J. B. S. Haldane) читал лекцию перед Кембриджским клубом еретиков. Тема была дерзкой: наука и будущее человечества. Холдейн не боялся шокировать публику. Он говорил о «пробирочных детях» — эктогенезе, полном вынашивании человеческого эмбриона вне материнского тела. О генной инженерии, позволяющей людям управлять собственной эволюцией. О биологии как главной силе, которая изменит человека до неузнаваемости. Лекция произвела фурор. Через год Холдейн издал её под названием «Дедал, или Наука и будущее». Идеи были настолько радикальными, что многие сочли их кощунственными. Сам Холдейн предвидел это. Он начал эссе размышлением о том, уничтожит ли прогресс науки человечество или, напротив, спасёт его. Он не дал однозначного ответа. Но он заложил мину, которая взорвётся десятилетия спустя. Холдейн был убеждён: человек не венец творения, не финал эволюции. Эволюция продолжается. И теперь она переходит в руки самого человека. «Вид человеческий — не конец эволюции, а лишь её начало». Мы можем направлять собственное развитие, изменять свою природу, выходить за пределы биологических ограничений. В 1929 году другой британский учёный, Дж. Д. Бернал (J. D. Bernal), физик и марксист, издал эссе «Мир, плоть и дьявол». Бернал пошёл дальше Холдейна. Он предсказал не просто генную инженерию, а полную трансформацию человеческого тела и сознания. Люди смогут заменить органы искусственными, соединить мозг с машинами, переселиться в космические колонии, отказаться от биологической формы вообще. «Плоть» — наше тело — должно быть преодолено. «Мир» — природа — преобразован. «Дьявол» — наши архаичные инстинкты и верования — искоренён. Бернал не просто фантазировал. Он строил карты научно-технического прогресса, описывая пределы возможного. Он верил, что разум, вооружённый наукой, способен переделать не только внешний мир, но и самого себя. Именно Бернала многие исследователи считают настоящим отцом-основателем трансгуманизма, впервые сформулировавшим его ключевую интуицию: человек — это не законченный проект, а строительная площадка. Но самого слова «трансгуманизм» тогда ещё не существовало. 1957 год: Джулиан Хаксли и «Новые бутылки для нового вина» В 1957 году в Лондоне вышла книга «Новые бутылки для нового вина». Её автором был Джулиан Хаксли (Julian Huxley), один из самых влиятельных биологов XX века. Он приходился братом Олдосу Хаксли, автору «О дивного нового мира» — мрачной антиутопии о генетически сконструированном обществе. В отличие от брата, Джулиан смотрел в будущее с оптимизмом. Именно в этой книге он впервые употребил слово «трансгуманизм». Для Хаксли трансгуманизм был не технологической программой, а философской позицией. Он писал: человек — высший продукт эволюции, но не конечный. Мы находимся на пороге новой стадии. «Трансгуманизм — это осознание человечеством необходимости продолжать эволюцию, но уже направляемую, сознательную». Человек, по Хаксли, не должен оставаться человеком в том смысле, который мы вкладываем в это слово сегодня. Он должен стать чем-то большим. Трансчеловеком. А затем, возможно, и постчеловеком. Хаксли не предлагал конкретных технологий. Он не описывал нейроинтерфейсы и криокамеры. Он предлагал новое мировоззрение. В его основе лежала вера в прогресс, в науку, в способность человечества взять судьбу в свои руки. Это было просвещенческое мировоззрение, доведённое до логического предела. Если Просвещение провозгласило права человека, то трансгуманизм провозгласил право человека перестать быть человеком. Сам Джулиан Хаксли умер в 1975 году. Но слово, которое он придумал, не умерло. Оно ждало своего часа. Новая волна: FM-2030 и апсайклеры В 1970-е годы в Калифорнии появилась фигура, без которой история трансгуманизма была бы неполной. Ферейдун Эсфандиари родился в Тегеране, учился в Бейруте и США, работал в ООН, писал романы. Но в 1973 году он опубликовал манифест «Апсайклеры: футуристический манифест» («Up-Wingers: A Futurist Manifesto»). Эсфандиари (позднее он сменил имя на FM-2030 — инициалы и целевой год, когда, по его мнению, человечество должно было преобразиться) предложил новую политическую оптику. Старые деления на правых и левых, консерваторов и либералов, по его мнению, устарели. На смену им приходит разделение на апсайклеров и даунсайклеров. Апсайклеры смотрят в будущее. Они верят в прогресс, технологии, космическую экспансию, преодоление биологических ограничений. Даунсайклеры — традиционалисты — цепляются за прошлое, за нации, за старые идентичности. FM-2030 не просто писал манифесты. Он жил в соответствии со своими идеями. Он изменил имя, чтобы избавиться от груза прошлого. Он практиковал криофизические упражнения для замедления старения. Он читал лекции в Новой школе в Нью-Йорке, где впервые ввёл курс «Концепции человека будущего». Он утверждал, что уже живёт в эпоху трансчеловека — переходной стадии между человеком и постчеловеком. В 1989 году FM-2030 опубликовал книгу «Являетесь ли вы трансчеловеком?», где задавал читателям серию вопросов: используете ли вы технологии для улучшения своего тела и ума? Планируете ли вы жить дольше ста лет? Верите ли вы, что человечество колонизирует другие планеты? Если да, то вы уже трансчеловек. Вы — мост в будущее. FM-2030 умер в 2000 году от рака поджелудочной железы. Его тело было крионировано и хранится в Институте крионики в Аризоне. Он не дожил до 2030-го. Но его идеи успели распространиться. Он придал трансгуманизму лицо — яркое, противоречивое, харизматичное. Он превратил абстрактную философию в образ жизни. Роберт Эттингер: бессмертие как инженерная задача Пока Хаксли придумывал слова, а FM-2030 переизобретал политику, один американский физик-любитель задал самый прямой вопрос: что, если смерть — это просто техническая неисправность, которую можно устранить? Роберт Эттингер (Robert Ettinger) родился в 1918 году, воевал во Второй мировой, был тяжело ранен в битве под Арденнами. Рана заставила его задуматься о хрупкости тела. После войны он преподавал физику, но его главным увлечением стала идея, которую он вынашивал годами. В 1962 году Эттингер опубликовал книгу «Перспективы бессмертия» (The Prospect of Immortality). Аргумент Эттингера был прост. Смерть — это процесс, при котором информация, записанная в структуре мозга, разрушается. Но если заморозить тело сразу после смерти, информация сохранится. В будущем, когда наука достигнет нужного уровня, тело можно будет разморозить, восстановить повреждённые ткани и клетки, вылечить болезнь, которая привела к смерти, и воскресить человека. Технология, которую предлагал Эттингер, была грубой и жестокой по современным меркам. Но принцип остаётся: смерть — это не конец, а пауза. Книга вызвала скандал. Её высмеивали, называли шарлатанством, безумием. Но были и те, кто воспринял её всерьёз. Эттингер получал письма от людей, которые хотели заморозиться. В 1976 году он основал Институт крионики в пригороде Детройта, штат Мичиган. Сегодня в его хранилищах находится более двухсот тел и головных мозгов. Самым знаменитым из них является тело самого Эттингера, замороженное после его смерти в 2011 году. Он стал 106-м криопациентом института. Его мать, умершая раньше, тоже заморожена. Эттингер не был учёным-биологом. Его подход вызывал насмешки академического сообщества. Но он сделал главное: он перевёл вопрос о бессмертии из области метафизики в область инженерии. Он сказал: не нужно ждать чуда. Нужно строить. И он начал строить. 1967 год: первый замороженный человек 12 января 1967 года профессор психологии Джеймс Бедфорд умер от рака почки в возрасте 73 лет. Он был не первым человеком, который захотел заморозиться. Но он стал первым, кто успел. Через несколько часов после смерти его тело было погружено в жидкий азот. Грубо, поспешно, с нарушениями протоколов, но — заморожено. Бедфорд был добровольцем. Он сам оплатил процедуру. Он знал, что шансы на успех минимальны. Но он предпочел этот шанс верной смерти. Его тело до сих пор находится в криохранилище. Ждёт. Бедфорд стал символом. Символом надежды, которая кажется безумной. И символом того, что граница между жизнью и смертью перестала быть абсолютной. Её можно отодвинуть. По крайней мере, можно попытаться. Идеология рождается К концу 1970-х годов у трансгуманизма появились все необходимые элементы. Идейная база — от Холдейна и Бернала до Хаксли. Политическая окраска — от FM-2030. Практическая программа — от Эттингера. Демонстрация возможности — от Бедфорда. Оставалось лишь одно: соединить всё это в единое движение. И в 1980-е годы это произошло. В Калифорнии появились первые трансгуманистические организации. Экстропианцы, названные так в честь принципа «экстропии» — антиэнтропии, стремления к увеличению порядка, информации и жизни, — провозглашали бесконечное самосовершенствование. Их манифесты пылали уверенностью: старость будет побеждена, смерть отменена, человек станет киборгом, а затем и чистым сознанием, свободным от биологического субстрата. В 1986 году Эрик Дрекслер опубликовал «Машины создания» — книгу, которая предсказывала нанотехнологическую революцию. Дрекслер был учеником Эрика Дрекслера? Нет, Дрекслер — инженер, который ввёл понятие «молекулярная нанотехнология». Его книга стала библией для нового поколения трансгуманистов. Если нанороботы могут чинить клетки изнутри, то старение — это просто накопление поломок, которые можно исправить. Бессмертие становится инженерной задачей. В 1990-е годы интернет превратил разрозненные группы в глобальную сеть. Появились онлайн-сообщества, конференции, журналы. Трансгуманизм обрёл голос, который было слышно по всему миру. Трансгуманизм как религия для атеистов За внешней технологичностью трансгуманизма скрывалась глубокая психологическая потребность. Он предлагал надежду тем, кто потерял веру в традиционных богов. Если христианство обещает бессмертие души после смерти, то трансгуманизм обещает бессмертие тела — или, по крайней мере, сознания — в этой жизни. Если ислам учит полагаться на волю Аллаха, то трансгуманизм учит полагаться на волю человека, вооружённого наукой. Это был атравматический ответ на страх смерти, который мучил человечество четыре тысячи лет. Но у трансгуманизма были и свои пророки, и свои догмы, и свои ритуалы. Пророки — Холдейн, Бернал, Хаксли, FM-2030. Догма — вера в технологический прогресс как в абсолютное благо. Ритуал — криоконсервация, символическое «причастие» будущим технологиям. И, как у любой религии, у трансгуманизма были свои ереси и расколы. Экстропианцы спорили с био-консерваторами. Анархо-трансгуманисты — с демократическими. Но все они сходились в одном: человек не должен мириться со смертью. Смерть — это враг. И врага нужно победить. В 1998 году философы Ник Бостром и Дэвид Пирс основали Всемирную ассоциацию трансгуманистов (позднее — Humanity+). Бостром, шведский философ, стал самым влиятельным голосом движения. Он писал о экзистенциальных рисках — угрозах, которые могут уничтожить человечество до того, как оно успеет стать постчеловеческим. Он предупреждал об опасностях недружественного ИИ, биотерроризма, нанотехнологической катастрофы. Но он же утверждал: будущее может быть великим. Мы можем построить цивилизацию, в которой страдания будут устранены, а жизнь — продлена до невероятных пределов. Для этого нужно только одно: действовать. Наследие первых пророков Сегодня, когда Илон Маск вживляет чипы в мозг, когда Сэм Альтман рассуждает о «бесконечной памяти», когда Питер Тиль замораживает себя в криокамере, они стоят на плечах этих четверых. Холдейн дал им язык биологии. Бернал — язык трансформации. Хаксли — само имя. FM-2030 — лицо. Эттингер — метод. Идеология, которая начиналась как маргинальная фантазия горстки британских интеллектуалов, стала реальной силой. Трансгуманизм сегодня — это не просто философия. Это индустрия. Миллиарды долларов вложены в биотехнологии, нейроинтерфейсы, крионику. Десятки компаний обещают если не бессмертие, то радикальное продление жизни. Тысячи людей зарегистрировались в криохранилищах. Миллионы обсуждают эти вопросы на форумах и конференциях. Но чем больше трансгуманизм приближается к своим целям, тем острее становятся вопросы, которые его основатели не задавали или задавали лишь краем глаза. Первый вопрос: кто получит доступ к этим технологиям? Эттингер был социалистом в душе. Он мечтал о крионике для всех. Он основал Институт крионики с низкими ценами, чтобы сделать заморозку доступной среднему классу. Но современные технологии бессмертия — редактирование генома, нейроинтерфейсы, продвинутая крионика — стоят миллионы. Они создают новую элиту. Элиту, которая может позволить себе то, что недоступно другим. Бессмертие становится привилегией, а не правом. Второй вопрос: что будет с обществом, когда эта привилегия закрепится? Те, кто живёт вечно, будут накапливать власть, богатство, влияние. Социальные лифты остановятся. Политические системы застынут. Молодые будут работать на тех, кто никогда не уйдёт на пенсию. Начнётся война поколений, но не между отцами и детьми, а между бессмертными и смертными. Эта война будет страшнее всех, что были раньше. Потому что на кону будет не имущество и не территории. На кону будет сама жизнь. Третий вопрос: а что, если бессмертие окажется скучным? Фантасты предупреждали. Замятин в «Мы», Хаксли в «О дивном новом мире», Лем в «Диалогах» — все они показывали, что

вечная жизнь без смерти, без риска, без конечности превращается в бесконечную пытку однообразием. Техно-миллиардеры обещают, что мы будем путешествовать по звёздам, творить бессмертные шедевры, познавать бесконечные тайны вселенной. Но давайте посмотрим правде в глаза: уже сейчас, имея всего семьдесят лет, большинство людей тратит время на бессмысленные развлечения. Удвойте, утройте этот срок — пустого времени станет пропорционально больше. Бессмертие не гарантирует величия. Оно гарантирует только одно: у вас будет очень много времени, чтобы понять, что вы не знаете, что с ним делать. Человек улучшенный Идеология «человек улучшенный» родилась из благородного порыва — победить страдание, преодолеть ограничения, открыть новые горизонты. Но, как любое великое начинание, она несёт в себе семена собственного разрушения. Холдейн предупреждал: «Изобретатель всегда Прометей». Он знал, что дар огня может согреть, но может и сжечь. Бернал верил, что наука победит «дьявола» — иррациональные силы, которые тянут человечество назад. Но что, если «дьявол» — это не просто суеверие, а неотъемлемая часть нашей природы? Что, если, убивая его, мы убиваем себя? Хаксли назвал движение. FM-2030 дал ему душу. Эттингер показал путь. Но теперь эстафета в наших руках. И вопросы, которые мы зададим себе сегодня, определят, встретит ли нас завтрашний день — или бездна. В следующей главе мы увидим, как эти идеи превратились в бизнес-империи. Как страх смерти стал товаром. И как те, кто обещает нам вечность, строят ковчеги только для себя.