Архив последних слов

«Константин Михайлович Волков. 1909 года рождения. Инженер-радиотехник. Завод имени Коминтерна, лаборатория номер четыре. Начато 12 марта 1952 года».

Далее шли страницы, заполненные схемами, формулами, расчетами. Радиолампы, конденсаторы, катушки индуктивности, антенные контуры. Игорь Дмитриевич мало что понимал в радиотехнике, его познания ограничивались умением настроить старый приемник «Рекорд» на волну «Маяка». Но даже он видел, что чертежи выполнены с исключительной тщательностью, с любовью к деталям, свойственной настоящему мастеру. Схемы ветвились, как корни деревьев, переплетались, образуя сложные, почти завораживающие узоры. Казалось, инженер Волков пытался создать не просто устройство, а некий механизм, способный улавливать нечто большее, чем обычные радиоволны.

Он листал страницу за страницей, погружаясь в мир проводов и сопротивлений. Расчеты становились все сложнее, почерк — все более нервным. Исчезли ровные линии, появились помарки, зачеркивания, стремительные наброски на полях. Среди формул начали встречаться короткие записи, не имеющие отношения к технике.

«Слышу снова. Частота 462 метра. В диапазоне средних волн не должно быть ничего, кроме помех. Но там — речь. Отчетливая. Они говорят со мной».

«Проверил экранировку. Перепаял контур гетеродина. Сменил лампы. Не помогает. Голоса идут не из эфира. Они идут из самого приемника. Даже когда он выключен из сети».

Игорь Дмитриевич перевернул страницу. На ней была нарисована детальная схема радиоприемника, но поверх нее, жирными, размашистыми линиями, было выведено:

«КТО ВЫ? ПОЧЕМУ ВЫ ЗНАЕТЕ МОЕ ИМЯ?»

И ниже, другим почерком — мелким, колючим, словно написанным иглой:

«Мы те, кого ты не должен слышать. Мы те, кто знает все. Ты украл чертежи Лебедева. Ты знаешь, что за это бывает. Первый отдел уже едет».

Дыхание Игоря Дмитриевича перехватило. Он оторвал взгляд от страницы и оглядел свою каморку. Ему показалось, что в углу, за шкафом с каталожными ящиками, что-то шевельнулось. Тень? Или игра воображения? Он снова посмотрел на блокнот. Вторая запись, мелким почерком, не принадлежала Волкову. Это было очевидно. Волков писал твердо, с нажимом, его буквы были четкими, словно вырезанными по линейке. А эти строчки — кривые, рваные, с наклоном в разные стороны — словно их выводила рука, трясущаяся от холода или страха. Или не рука вовсе.

Как такое возможно? Кто мог писать в блокноте Волкова, кроме него самого? Ответ напрашивался сам собой, и от него веяло ледяным ужасом. Те, кто говорил с ним из приемника. Те, кто знал его имя и его тайну. Они не просто говорили. Они могли материализовывать свои слова на бумаге.

Игорь Дмитриевич сглотнул и продолжил чтение. Теперь записи Волкова стали еще более хаотичными. Он явно находился на грани нервного срыва.

«Они сказали, что придут за мной завтра. Я не знаю, откуда они знают про чертежи. Я действительно взял их. Но я не украл. Я хотел проверить расчеты Лебедева. Он ошибся в третьем каскаде усиления. Я нашел ошибку. Я хотел доказать, что его схема неработоспособна. Но теперь они считают меня вредителем. Шпионом. Что мне делать? Бежать некуда. Семья. Жена. Сын. Если я признаюсь — посадят всех. Если не признаюсь — все равно найдут».

«Сегодня они сказали мне, как можно избежать ареста. Они сказали, что есть способ уйти так, чтобы никто не пострадал. Паяльник. Ванна. Вода. Будет похоже на несчастный случай. Жене выплатят пособие. Сына не тронут. Я думаю об этом весь день».

Игорь Дмитриевич почувствовал, как к горлу подступает ком. Он читал исповедь человека, загнанного в угол системой и, возможно, собственными демонами. Или не демонами? Кто говорил с Волковым из приемника? Были ли это реальные люди из органов госбезопасности, использовавшие какую-то новую технологию психологического давления? Или нечто иное, потустороннее, использовавшее радиоэфир как мост между мирами?

Следующая страница была почти пустой. Только в самом центре, крупными, дрожащими буквами:

«Я решился. Сегодня ночью. Прощайте все. К. М. Волков. 14.04.1952».