Магическая фармакология: ГОСТы, налоги и один влюбленный оборотень

Савелий опустил взгляд. Улыбка опять не случилась целиком, но была близко.

— А если не зайду?

— Тогда я скажу Аграфене.

Он посмотрел на булочную, мимо которой они проходили. Аграфена стояла в дверях, руки в муке, глаза прищурены. Она явно слышала достаточно.

— Зайдёте, Руд! — крикнула она. — А то я сама повязку сменю. Сковородой.

Савелий впервые за всё время тихо рассмеялся.

Марина услышала этот смех и пожалела, что не придумала что-нибудь менее удачное.

Потому что смех ему шёл.

Слишком.

В лавке Ника встретила их взглядом человека, который всё понял неправильно и был счастлив.

— Повязка, — ровно сказала Марина.

— Конечно, — сказала Ника тоном Аграфены.

Савелий сел на тот же стул, что и вчера. Марина сняла старую повязку. Рана выглядела лучше, почернение не расползлось. Хорошо. Очень хорошо.

— Жжёт? — спросила она, накладывая мазь.

— Меньше, чем ваша забота.

Марина замерла.

Ника в углу уронила пустую склянку. Та чудом не разбилась.

Савелий, кажется, сам понял, что сказал. Лицо его осталось спокойным, но ухо под тёмной прядью слегка покраснело.

Оборотень. Следователь. Гроза преступников.

Покраснело ухо.

Марина аккуратно затянула повязку. Не туже, чем нужно. Хотя соблазн был.

— Берегите себя. Это не забота. Это защита моей работы. Я не люблю, когда пациенты портят статистику.

— Тогда постараюсь не портить.

Он встал и заплатил за мазь правильной суммой. Ровно. До медяка. Марина отметила это с удовлетворением, которое было почти нежностью, но она отказалась признавать такое слово.

Вечером Демьян прислал Степку.

Мальчик стоял в дверях, мокрый, запыхавшийся, с деревянным конём под мышкой.

— Мама проснулась. Попросила воды. И ругалась на отца, что он поставил кувшин не туда.

Ника ойкнула.

Аграфена перекрестилась по местному: лоб, губы, грудь.

Марина села на стул.

Просто села, потому что ноги вдруг стали ватными.

Порошок мог не быть причиной. Жар мог сломаться сам. Отмена дурных настоек могла сработать сильнее. Вода, воздух, покой — всё вместе. Так и надо думать. Так правильно.

Но Марфа проснулась.

А это значило, что первая партия не убила. Не навредила. Возможно, помогла.

Для начала достаточно.

— Я завтра приду посмотреть, — сказала Марина.

Степка кивнул. Потом протянул ей деревянного коня.

— Это вам.

— Мне?

— Он хромой. Но хороший.

Марина взяла игрушку осторожно. У коня не было одной ноги, зато на морде кто-то вырезал упрямые глаза.

— Спасибо.

Мальчик убежал.

Ника смотрела на коня, потом на Марину.

— Это плата?

— Нет. Это доверие.

— Его в журнал писать?

Марина провела пальцем по шероховатой деревянной спине.

— Да. Но отдельно.

— Как назвать раздел?

Марина подумала.

За окном темнело. В лавке пахло белой корой, тёплым хлебом и чистыми склянками. На столе лежали одиннадцать бумажных пакетов первой партии. В ящике — подозрительные деньги, которые она не трогала. В углу — ученический журнал, где Ника вывела всё ещё неровно, но уже уверенно: «Если сомневаешься, не выдаёшь».

Марина поставила хромого коня на полку за прилавком.

— Раздел «То, ради чего мы моем склянки».

Ника записала.

И впервые за много дней Марина закрывала лавку не с чувством осады, а с тихой, осторожной радостью.

На следующее утро очередь началась до открытия.

Глава 9. Дом с зелёными ставнями

Очередь пахла мокрой шерстью, простуженным дыханием и нетерпением.

Марина открыла дверь ровно в восемь — по собственному расписанию, прибитому вчера к косяку, — и увидела перед лавкой пятерых человек. К девяти их стало двенадцать. К десяти Аграфена принесла скамейку из булочной, потому что старуха с больными коленями грозилась умереть прямо под вывеской, а смерть у дверей аптеки — плохая реклама, даже если человек потом передумает.

— Садись, баба Устина, — сказала булочница. — Умирать будешь после обеда, у меня пироги ещё не вынуты.

— Твои пироги меня и добьют, — проворчала старуха, но села.

Ника стояла у двери с доской и углём. Она записывала имена, жалобы и время прихода. Делала это с таким важным видом, что один мужик спросил, не надо ли снять шапку перед списком.

— Перед списком — нет, — ответила Ника. — Перед хозяйкой — по желанию. Перед чистыми руками — обязательно.

И указала на таз с водой.

Марина услышала и не стала вмешиваться. Ученица росла стремительно. Иногда даже страшно.

Первая половина дня прошла в режиме, который Марина в прежней жизни называла «аптечный ад с элементами народного театра». Люди приходили не только за порошком от жара. Они несли старые склянки, вопросы, жалобы, слухи и уверенность, что если вдова подняла Марфу кузнечиху, то теперь обязана разобраться с каждым чихом, прыщом и мужем, который «что-то весь месяц вялый».

— Мужа сюда, — сказала Марина женщине с вялым мужем.

— Он не пойдёт.

— Значит, не настолько вялый.

Очередь одобрительно загудела.

Марина быстро поняла, что успех опаснее провала. После провала люди уходят. После успеха они начинают верить слишком сильно.

Она повторяла снова и снова:

— Я не лечу всё.

— Это средство не для вас.

— Нет, двойная доза не ускорит выздоровление.

— Нет, если выпить всё сразу, вы не станете здоровым к вечеру. Вы станете проблемой для могильщика.

Ника записывала выдачу каждой порции. БК-01 уходила быстро, но не вся: Марина оставила резерв для Марфы и для тяжёлых случаев. Троих отправила к городскому лекарю, несмотря на возмущение. Одному отказала, потому что от него пахло брагой так густо, что белая кора в его организме могла бы начать песню.

К полудню в лавке появилась женщина в тёмно-зелёном плаще.

Она вошла без очереди.

Очередь возмутилась, но недолго. По тому, как люди расступились, Марина поняла: важная. Или богатая. Чаще всего это здесь было одно и то же.

Женщине было около сорока. Высокая, прямая, с гладко убранными волосами и лицом, на котором привычка приказывать высохла до тонких линий у рта. Плащ дорогой, застёжка серебряная, перчатки мягкой кожи. За ней стоял лакей, держа зонт, хотя дождь давно закончился.

Ника подняла доску.

— Имя и жалоба.

Женщина посмотрела на неё сверху вниз.

— Девочка, убери доску.

Ника побледнела, но доску не убрала.

Марина отложила пакет с порошком.

— В моей лавке запись обязательна для всех.

Женщина перевела взгляд на неё. Медленно. Как на предмет, который неожиданно заговорил.

— Я Терезия Вальд.

Очередь стала совсем тихой.

Марина вытерла руки.

— Лидия Радомирская.

— Я знаю.

— Тогда вы понимаете, почему мне всё равно нужно записать имя.

Кто-то в очереди тихо кашлянул. Возможно, от простуды. Возможно, от желания не рассмеяться.

Терезия Вальд не привыкла к тому, что её ставят в общий порядок. Это было видно по тому, как едва заметно напряглась её челюсть. Но она не закричала. Умная.

— Моему сыну нужен ваш порошок.

— Сколько лет сыну? Как давно жар? Какие ещё симптомы? Что уже давали?

— Вы пойдёте со мной и посмотрите сами.

Марина посмотрела на очередь. На старуху Устину, на мальчика с насморком, на мужчину, который держал живот, на Нику, у которой пальцы сжали доску.

— У меня приём.

— Я заплачу.

— Не сомневаюсь.

Терезия моргнула. Не часто ей так отвечали.

— Мой сын может умереть.

Вот это уже было другое.

За словами не было театра. Только тонкая трещина в голосе, которую богатые люди обычно прячут лучше денег.

Марина подошла ближе.

— Возраст.

— Девять.

— Жар сколько?

— Второй день. Сегодня хуже. Лекарь был утром.

— Что дал?

— Золотую настойку и порошок из красного корня.

Очередь заволновалась. Марина услышала, как баба Устина прошептала кому-то: «Красный корень мальцам нельзя, дурни».

— Рвота? Бред? Сыпь?

— Бред к утру. Сыпи нет. Рвота была после настойки.

Марина закрыла глаза на один удар сердца.

Плохо.

— Ника. Приём останавливаем на час. Тяжёлые — имена отдельно. БК-01 без меня не выдавать. Аграфену позвать, пусть присмотрит.

— Я уже тут, — раздалось от двери.

Булочница стояла, вытирая руки о фартук. Вид у неё был такой, будто она лично готова отменить болезнь, очередь и социальное неравенство.

— Идите, — сказала она. — Я этих построю.

Очередь почему-то не возразила.

Дом Вальдов стоял на Верхней улице, где мостовая была ровнее, дома выше, а грязь в лужах казалась более воспитанной. Зелёные ставни Марина увидела издалека: тёмные, резные, с золотыми завитками. Дом был красивый, дорогой и холодный. Даже сад перед ним был выстроен по приказу.

Внутри пахло воском, лавандой и страхом, который пытались спрятать под чистым бельём.

Терезия провела Марину наверх. Лакей шёл следом, но на лестнице хозяйка остановилась.

— Останешься внизу.

— Госпожа…

— Внизу.

Он поклонился.

Марина отметила. Терезия не хотела лишних глаз. Значит, либо боялась сплетен, либо ребёнку было хуже, чем она сказала.

Комната мальчика была просторной, слишком тёплой и затемнённой. У кровати сидела гувернантка, бледная до синевы. На столике стояло пять склянок. Пять.

Марина подошла к кровати.

Мальчик лежал на спине, волосы прилипли к вискам, губы сухие. Дышал часто. Щёки пылали. На шее бился пульс. Он бормотал что-то несвязное, иногда вздрагивал.

— Окно приоткрыть. Воду свежую. Всё, что давали, на стол. И таз.

Гувернантка вскочила.

Терезия стояла у двери.

— Вы уверены?

— Нет. Поэтому собираю данные.

Слово «данные» здесь звучало чужеродно. Но Терезия, к её чести, не стала спрашивать, что это. Просто подошла к окну и открыла узкую щель.

Марина осмотрела ребёнка. Его звали Эрик. На вопросы он не отвечал, но реагировал на боль, на голос матери, на прохладную ткань. Живот мягкий. Сыпи нет. Горло красное. Запах изо рта кислый, после настоек. Не яд? Или пока не видно.

Склянки оказались опасным праздником глупости. Одна снижала жар, но раздражала желудок. Вторая усиливала потоотделение. Третья бодрила сердце. Четвёртая успокаивала. Пятая без этикетки пахла чем-то знакомым.

Марина взяла её осторожно.

Серая печать на пробке. Буква Р, обвитая травяным стеблем.

Радомирский.

Пальцы похолодели.

Терезия заметила.

— Что это?

— Где вы взяли эту склянку?

— Лекарь оставил. Сказал, старый проверенный состав.

— Какой лекарь?

— Витольд Шрам. Он лечит половину Верхней улицы.

Марина поставила склянку отдельно.

— Это не давать.

— Почему?

— Потому что я не знаю состава.

— На пробке ваша печать.

Слова ударили точно.

Ваша.

Не мужа, не покойного Радомирского. Ваша. Для города между Лидией и мёртвым мужем не было границы. Особенно если граница мешала найти виноватого.

Марина посмотрела на Терезию.

— Тем более.

Терезия побледнела.

— Вы хотите сказать, моего сына могли отравить средством из вашей лавки?

— Я хочу сказать, что не выдавала эту склянку. И пока не проверю, никому не позволю влить её ребёнку в рот.

— Но печать…

— Печать можно украсть. Подделать. Использовать старую. Ребёнку от этого легче не станет.

Снизу послышались голоса. Мужской, резкий. Потом шаги по лестнице.

Савелий вошёл без стука.

За ним — лакей с лицом человека, который пытался остановить волка полотенцем и проиграл.

— Выйди, — сказала Терезия лакею.

Тот исчез с явным облегчением.

Савелий оглядел комнату. Мальчика. Склянки. Марину. На последней задержался на долю секунды дольше.

— Мне сообщили, что здесь средство с печатью Радомирского.

— Быстро вам сообщают.

— Верхняя улица кричит тише, но бегает быстрее.

Он подошёл к столу. Не тронул склянку.

— Это ваша?

Марина услышала вопрос как следовательский. И как человеческий тоже.

— Нет.

— Уверены?

— Я веду журнал. Такой партии нет.

— Журнал мог быть неполным до вашей…

Он остановился.

До вашей горячки. До вашего изменения. До того, как в теле Лидии проснулась чужая женщина с аптечным складом в голове.

Марина сама закончила:

— До меня.

Терезия резко посмотрела на них обоих.

Савелий не отвёл глаз.

— До того, как вы взяли лавку в руки, — сказал он.

Слишком аккуратно.

И от этой аккуратности Марине стало больнее, чем если бы он сказал грубо.

— Возможно, старая. Возможно, подделка. Сейчас важнее ребёнок.

Савелий кивнул.

С этого момента они работали рядом.

Не вместе. Пока нет. Рядом.

Марина сняла с Эрика все прежние назначения. Попросила прохладную воду. Малую дозу своего порошка дала только после того, как убедилась, что последнюю настойку ребёнок получил несколько часов назад. Савелий отправил человека за Витольдом Шрамом и велел принести записи из его лечебницы. Терезия пыталась держаться ровно, но каждый раз, когда сын бредил, её пальцы сжимались на спинке кресла до белизны.

Марина не утешала.

Утешения не снижали жар.

Она меняла ткань, считала дыхание, записывала время, заставляла гувернантку поить мальчика по ложке. Один раз Эрик застонал и попытался отвернуться.

— Эрик. Посмотри на меня.

Он приоткрыл глаза. Мутные, серые.

— Горько.

— Знаю. Лекарства редко бывают воспитанными.

— Не хочу.

— Я тоже не хотела сегодня идти в богатый дом, где все смотрят на мои рукава. Но вот мы оба страдаем.

Терезия издала звук, похожий на задыхающийся смешок.

Эрик слабо нахмурился.

— У вас рукава грязные.

— Это следы честной работы. Пей.

Он выпил.

Савелий стоял у окна и смотрел так, что Марина чувствовала его взгляд кожей. Не оценивающий. Внимательный. Слишком внимательный.

Через час жар не ушёл, но дыхание стало ровнее. Через два мальчик уснул. Не провалился в бред, а именно уснул. Марина сидела рядом, не позволяя себе радоваться раньше времени.

Витольда Шрама привели под вечер.

Он оказался сухим мужчиной в дорогом сюртуке, с тонкими руками и голосом, которым удобно говорить: «Я сделал всё возможное», даже если не сделал ничего разумного. Увидев Марину, он скривился.

— Вдова Радомирская? У постели моего пациента?

— Ваш пациент спит. Постарайтесь не мешать.

Терезия медленно повернулась к лекарю.

— Вы дали моему сыну склянку с печатью Радомирского.

— Старый состав. Проверенный.

— Состав, — сказал Савелий.

Шрам вздрогнул, будто только сейчас заметил следователя.

— Что?

— Назовите состав.

— Это врачебная тайна.

— Это улика.

В комнате стало очень тихо.

Шрам посмотрел на Терезию, и в его взгляде мелькнуло раздражение. Не страх за ребёнка. Раздражение на неудобство.

Марина видела такие взгляды. Слишком часто.

— Я получил флакон от поставщика. Не обязан помнить каждую травку.

— Имя поставщика, — сказал Савелий.

— Документы в лечебнице.

— Их уже несут.

Шрам побледнел.

Вот теперь пошёл страх.

Эрик зашевелился на кровати. Терезия сразу повернулась к нему, и весь её вид — холодный, богатый, гордый — рассыпался. Осталась мать.

Марина поправила ткань на лбу мальчика.

— Спит. Не будите.

Терезия посмотрела на неё. Впервые без высоты.

— Он будет жить?

— Я надеюсь.

— Мне нужна уверенность.

— Её нет. Есть вода, воздух, время и наблюдение. И то, что больше нельзя давать ему всё подряд.

Терезия закрыла глаза. Кивнула.

Савелий забрал склянку с печатью, завернув в ткань. Перед тем как уйти, остановился рядом с Мариной.

— Вы останетесь?

— До утра.

— В лавке Ника одна?

— С Аграфеной.

— Тогда лавка в большей безопасности, чем магистрат.

Марина устало посмотрела на него.

— Это была шутка, следователь?

— Попытка.

— Слабая.

— Учту.

Он стоял близко. В комнате было полно людей, но на секунду они будто оказались в узком пространстве между двумя вдохами.

— Вы тоже отдыхайте, — сказал он тише.

— После вас.

— Я не умею.

— Видно.

Его взгляд задержался на её лице. Потом на её руке, лежащей на краю кровати. Не коснулся. Даже не приблизился. Но Марина вдруг ясно представила, как его пальцы снова обхватывают её запястье.

Она убрала руку.

Он заметил.

Конечно.

Ночь в доме с зелёными ставнями тянулась долго. Терезия не спала. Марина тоже. Гувернантка дремала в кресле, вздрагивая от каждого шороха. Эрик то просыпался, то снова проваливался в сон. Жар держался, потом начал медленно снижаться.

К рассвету мальчик попросил пить сам.

Терезия отвернулась к окну. Плечи её дрожали. Она не плакала громко. Такие женщины вообще, наверное, учились плакать так, чтобы не портить дом.

Марина вышла из комнаты только утром.

Внизу её ждал Савелий.

Сидел в холле на жёстком стуле, будто провёл там всю ночь. Плащ на плечах, глаза темнее обычного. На маленьком столике перед ним стояла нетронутая чашка.

— Вы не уходили?

— Уходил.

— И вернулись?

— Да.

— Зачем?

Он поднялся.

— За склянкой пришли люди Шрама. Дважды. Хотели выкупить.

— И?

— Я отказал.

На его костяшках были свежие ссадины.

Марина посмотрела. Он спрятал руку в перчатку, но поздно.

— Вы снова испортили статистику моих пациентов.

— Не сильно.

— В лавку. После допросов, погонь и прочих следовательских глупостей.

— Это приказ?

Она устала. Очень. Поэтому ответила честнее, чем стоило:

— Да.

Савелий замолчал.

Что-то в его лице изменилось. Не улыбка. Не победа. Скорее тихое, почти опасное тепло.

— Тогда приду.

Марина поняла, что сама создала себе проблему.

И, что ещё хуже, не хотела её исправлять.

Когда она вернулась в лавку, Ника бросилась к ней с отчётом: БК-01 выдано четырём, отказано троим, одна баба пыталась украсть пакет, но Аграфена пригрозила посадить её на тесто, подозрительные деньги лежат нетронутыми, а Глистин прислал мальчишку с запиской, что повторный расчёт будет завтра.

Марина слушала, кивала, мыла руки, садилась, снова вставала.

Потом Ника сказала:

— А ещё кто-то ночью положил под дверь вот это.

На столе лежал маленький свёрток.

Не деньги.

Склянка.

Серая печать. Буква Р, обвитая стеблем.

Такая же, как у Эрика.

К свёртку была приколота записка.

«Вдова знает, что продавала».

Марина взяла записку. Бумага была грубая. Чернила дешёвые. Почерк нарочно изменён.

Ника шепнула:

— Это ведь неправда?

Марина посмотрела на печать.

Внутри склянки плескалась мутно-золотая жидкость.

— Неправда.

И впервые за всё время поняла: одного порядка будет мало.

Кто-то не просто торговал подделками.

Кто-то хотел, чтобы город поверил, будто это делала она.

Глава 10. Печать Радомирского

В участке пахло мокрыми сапогами, железом и вчерашней кашей.

Марина сидела на жёсткой скамье под стеной, держала на коленях сумку со своими записями и старалась не смотреть на человека, которого выводили из соседней комнаты в кандалах. Человек был худой, с разбитой губой, в рваной куртке. Он улыбнулся ей с той особой ласковостью, которая бывает у пьяных и у тех, кому уже нечего терять.

— Вдовушка, — протянул он. — Зелья принесла? Мне бы от судьбы что-нибудь.

— Тебе бы мыла, — сказала женщина-стражник и толкнула его в плечо. — Шевелись.

Марина проводила их взглядом.

В прежней жизни она бы не сидела в полицейском участке с сумкой образцов, доказывая, что не травила ребёнка средством с печатью мужчины, чьё тело когда-то спало рядом с телом, в котором она теперь жила.

В прежней жизни у неё тоже были проверки, комиссии и люди, умеющие задавать вопросы так, чтобы любой ответ звучал виновато.

Значит, опыт пригодился.

Как неприятно.

Дверь в кабинет Савелия открылась.

— Радомирская.

Она поднялась.

Савелий стоял в проёме. Тёмный жилет, рубашка с закатанными рукавами, волосы убраны назад. На лице — след бессонной ночи. На правой руке перчатки не было. Ссадины обработаны кое-как.

Марина заметила.

Он тоже заметил, что она заметила.

— Позже, — сказал он.

— Я ещё ничего не сказала.

— Вы собирались.

— Самоуверенность вредит лечению.

— Запишите в памятку.

Стражник у стола быстро опустил голову, но плечи у него дрогнули.

Савелий пропустил Марину в кабинет.

Комната была маленькая, почти пустая: стол, два стула, шкаф с делами, карта уезда на стене, печь, которая, судя по холоду, служила скорее украшением. На подоконнике стояла кружка с давно остывшим чаем. Рядом — та самая склянка с печатью Радомирского, завернутая в ткань.

Марина поставила сумку на стол.

— Я принесла журналы.

— Все?

— Те, что успела завести. И старые книги, найденные в лавке. В них хаос, грязь и местами поэзия безответственности, но кое-что полезное есть.

— Поэзия безответственности?

— Запись «три щепоти, если человек крепкий» иначе не назвать.

Савелий сел напротив.

Не за главный край стола, как следователь. Сбоку. Почти рядом.

Марина отметила это и велела себе не искать смысла.

— Склянку из дома Вальдов проверили? — спросила она.

— Предварительно. Состав похож на жаропонижающую настойку Радомирского старого образца. Но есть замена.

— Какая?

Савелий открыл дело, достал лист.

— Вместо лугового горьколиста — вытяжка из серой куртины.

Марина листала в голове местные травники. Серая куртина. Она видела название в книге Лидии. Дешёвый заменитель с похожей горечью, но с неприятным действием на желудок и сердце, особенно у детей.

— Опасно.

— Да.

— Дёшево?

— Очень.

— И внешне похоже?

— Для обычного лекаря — достаточно.

Марина закрыла глаза на секунду.

Старая история. Не этот мир, не тот — без разницы. Дорогой компонент заменяют дешёвым, этикетку оставляют прежней, прибыль растёт, пациенты мешают статистике.

— Это подделка.

— Возможно.

— Не возможно. Точно. Радомирский мог быть мерзавцем, но если его старая рецептура работала на горьколисте, замена меняет характер средства.

Савелий смотрел внимательно.

— Характер?

— Силу. Риск. То, как средство ведёт себя в человеке.