Игла Кощея. Смерть в твоем сердце

— Ты держишь мертвецов у себя в доме.

— Не «у себя в доме». На рубеже.

— Не вижу разницы.

— Она есть.

Мирослава посмотрела на одну из фигур ближе. Лицо молодой женщины было почти человеческим, только слишком спокойным, словно сон у нее длился уже не первую сотню лет.

— Они поднимутся? — спросила она.

— Если будет нужно.

— Ты отвратителен.

— Знаю.

Но в его голосе не было ни гордости, ни стыда. Только усталая констатация. И это снова раздражало сильнее, чем любая попытка оправдаться.

Яромила подошла к одной из ниш и положила ладонь на грудь стоящей там старухи. Та не шевельнулась.

— Не смотри на них чересчур долго, — сказала она Мирославе. — Они начинают сниться.

— Благодарю, здесь вообще все очень заботливы.

Ведан проверял знаки по краю круга, проводя над ними рукой. На пальцах у него вспыхивал тусклый железный блеск.

— Встань в центр, — сказал Кощей.

— Еще чего.

— Мирослава.

— Нет.

Он посмотрел на нее.

— Мне тебя туда отнести?

— Попробуй.

Кощей сделал шаг вперед.

И в этот миг одна из фигур в нише шевельнулась.

Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы Мирослава увидела. Пальцы высохшей руки дрогнули. Голова медленно повернулась в ее сторону. Мирослава отшатнулась. Кощей даже не оглянулся.

— Они чувствуют, когда ты уж слишком близко подходишь к страху.

— Ты нарочно это устроил?

— Нет. Но если бы устроил, было бы полезно.

Она ненавидела, как легко ему удавалось превращать ее слабость в наблюдение.

В конце концов Мирослава вошла в круг сама. Не потому, что подчинилась. А потому что не желала, чтобы он видел, как сильно ее пугают его мертвые стражи. Кощей встал напротив. Слишком близко.

В круге стало заметно холоднее. Или это просто от него тянуло такой собранной, сдержанной силой, что тело само понимало опасность раньше ума.

— Что дальше? — спросила Мирослава.

— Ничего приятного, — ответил он.

— Это я уже поняла по общей обстановке.

Кощей протянул руку.

— Дай ладонь.

Теперь она не стала спорить. Лишь потому, что хотела покончить с этим быстрее. Она вложила раненую руку в его.

Его ладонь была действительно горячей. Не просто теплой — горячей, будто внутри под кожей у него шло скрытое пламя. Мирослава едва не выдернула руку от неожиданности.

Кощей крепче сжал пальцы.

— Стой.

Синеватые огни по стенам дрогнули.

Знак под ногами ответил серебряной вспышкой, и та тонкая линия на руке Мирославы засветилась изнутри. Боль прошла от ладони к локтю, потом выше, в плечо, в грудь, и там будто наткнулась на что-то зеркальное, давно спящее. Мирослава вдруг вдохнула.

Кощей тоже изменился в лице. Совсем чуть-чуть. Только глаза потемнели, а челюсть стала жестче.

— Что ты видишь? — спросил Ведан.

— Слишком много, — ответил Кощей.

— Говори точнее.

— След матери. Старую незавершенную связку. Чужое вмешательство. И…

Он замолчал.

— И что? — резко спросила Мирослава.

Кощей не ответил.

Вместо этого он вдруг отпустил ее так резко, что она едва не потеряла равновесие.

— Выйди из круга.

— Нет, пока не объяснишь.

— Выйди.

— Ты мне не приказываешь!

— Сейчас приказываю.

В нем впервые за все время прорезался настоящий холодный гнев, и от этого даже мертвые в нишах словно сгустили молчание.

Мирослава, сама не понимая почему, все же шагнула назад.

Кощей отвернулся, точно на мгновение ему стало трудно смотреть на нее.

— Что ты увидел? — спросила Яромила.

— То, что мне очень не нравится.

— Это уже все поняли.

— Ее связка откликается раньше срока, — сказал Кощей. — Рано. Слишком глубоко. И не только на меня.

По спине Мирославы прошел ледяной озноб.

— Что значит «не только на тебя»?

Он повернулся к ней.

— Это значит, что рядом с тобой уже есть еще одна нить.

— Чья?

— Пока не знаю.

— Опять ложь.

— Нет. Если бы знал, уже выжег бы.

Было сказано настолько спокойно, что в комнате стало еще холоднее.

— Прекрасно, — прошептала Мирослава. — Значит, я теперь связана с тобой и еще непонятно с кем. Что дальше? Может, вы все по очереди будете залезать мне под кожу?

— Если бы было можно, нам стало бы проще, — сухо сказал Ведан.

— Очень рада за ваши трудности.

Кощей подошел к одной из стен и провел пальцами по старым письменам.

— До завершения первой части обряда она не должна оставаться одна.

— Что? — Мирослава почти рассмеялась от неверия. — Нет.

— Да.

— Я не ребенок.

— Дело не в возрасте.

— Тогда в чем?

Он обернулся.

— В том, что тебя могут позвать.

Слово было простое. И все же в нем было что-то такое, от чего у Мирославы снова сжалось горло.

— Кто?

— Тот, кто уже успел зацепиться за твою незавершенную связку.

— И ты правда не знаешь, кто это?

— Нет.

— А если врешь?

Кощей подошел обратно, остановился перед ней и посмотрел прямо в глаза.

— Ты еще не привыкла к одной мысли, Мирослава. Если бы я хотел тебе солгать, я бы солгал красиво. А то, что говорю сейчас, слишком безобразно, чтобы быть удобной ложью.

Она ненавидела, когда его слова звучали разумно.

— Что ты собираешься делать? — спросила Яромила.

— Ускорять подготовку. И держать ее ближе.

— Меня никто не спрашивает, как я вижу слово «ближе»? — резко сказала Мирослава.

— Спрашивать не будем, — ответил Кощей. — Но услышать можешь: до первой связки ты живешь во внутреннем доме.

— Нет.

— Да.

— Я не останусь в твоем логове среди мертвецов!

— Тогда умрешь где-нибудь в коридоре. Это тоже неудобно, но решаемо.

— Ты невыносим.

— Это взаимно.

Несколько ударов сердца они просто смотрели друг на друга. Мирослава вдруг с ужасной ясностью поняла, что если бы сейчас у нее в руке был нож и возможность воткнуть его ему под ребро, она бы попыталась. Не из расчета. Просто из чистой ярости.

И он, кажется, это понял тоже.

Потому что его взгляд скользнул к ее поясу, где висел нож, и уголок губ едва заметно дрогнул.

— Не сейчас, — сказал он тихо.

— Что?

— Нож. Не сейчас.

Мирослава вдруг ощутила, как вспыхнули щеки.

— Да ты…

— Видишь? — почти лениво сказал он Яромиле. — Я же говорил. Рано впускать ее во внутренний дом без правил.

— Правил? — повторила Мирослава. — С меня хватит ваших правил.

— Тогда вот первое. — Он шагнул ближе. — Не трогай здесь ничего, чего не понимаешь.

— Второе. Не выходи ночью одна.

— Третье. Если услышишь, как тебя зовут голосом того, кого ты любишь или ненавидишь больше всего, не отвечай.

Мирослава внезапно замолчала.

Потому что третье правило прозвучало не как угроза и не как игра. А как память.

— Почему? — спросила она тише.

Кощей посмотрел ей в лицо и ответил тоже тише:

— Потому что однажды я уже открыл дверь на такой голос. Больше не советую никому.

Это была первая фраза, в которой она услышала не силу и не приказ. Потерю.

Короткую, мгновенную. Но настоящую.

Он тут же отвернулся, словно пожалел, что дал ей ее услышать.

— Ведан, проведи ее в покои. Яромила, пришли живую прислугу и проверь зеркала. Ратибору передай: если на западной стене снова будут звать по именам, пусть рубит сразу, не слушая.

— А ты? — спросила Яромила.

Кощей задержался у выхода и, не глядя на Мирославу, ответил:

— Я пойду смотреть, кто именно уже тянется к ее сердцу.

Когда он ушел, в круглом зале стало будто просторнее и холоднее одновременно.

Мирослава стояла, прижимая к груди обожженную ладонь, и чувствовала две вещи. Первое: ей страшно.

Второе: она ненавидит его еще сильнее именно потому, что рядом с ним страх не похож на детские сказки. Он настоящий. И он, похоже, отвечает ей взаимностью.

Интерлюдия III. Живые и мертвые под одной крышей

Домна сначала думала, что новая невеста пробудет в доме недолго. Так бывало не раз.

Некоторых девушек привозили бледными от страха и злости, а через две недели увозили обратно — живых, но уже бесполезных для узла. Других север отвергал быстрее: такие долго плакали, почти не ели, огрызались на всех подряд и исчезали из внутреннего крыла прежде, чем успевали запомнить, где поворачивает коридор к кухонному двору. Третьи казались крепче, но именно их дом любил ломать страннее всего. Мальва потом говорила, что север дурно переносит людей, которые слишком уверены, будто все понимают.

Мирослава Лебедева не походила ни на одну из прежних.

Домна поняла это в первое же утро.

Новая невеста не выглядела нежной красотой, которую так любят боярские матери. В ней не было ни тепличной мягкости, ни готовой покорности, ни той сладкой женственности, которая заранее ждет мужскую руку как разрешение собственной судьбы. Она была красива иначе — резко, темно, словно ее лицо выточили не из молока и яблоневого цвета, а из речного камня и позднего огня. Глаза — глубокие, упрямые, слишком прямые. Рот — жесткий, словно она с детства привыкла держать в зубах не слово, а сопротивление. Двигалась она быстро, почти по-мужски ловко, и оттого в длинных северных одеждах казалась не одетой, а нарочно завернутой во что-то чужое.

Домна много лет служила во внутреннем доме и научилась различать, какая беда приходит к ним в этот раз: тихая, истеричная, покорная, коварная, слабая, безрассудная. В Мирославе беда была живая. Та, что может и погубить, и спасти, потому что сама еще не решила, что для нее важнее.

Внутренний дом дышал иначе, чем человеческое жилье в Белозерье или других южных землях. В нем жили рядом живые и мертвые, привычка и страх, долг и то, что в других местах назвали бы проклятием. На кухонном дворе резали рыбу, месили тесто, бранились из-за соли и поздней муки. В нижних галереях сушили меха, мазали смолой сани, перетягивали ремни. В лекарском крыле Мальва варила свои отвары, пахнущие горькой травой и чем-то таким, что меняло голос в комнате. А под всем этим, под печами, лавками, каменными коридорами и человеческим бытом жил еще один дом — тот, что стоял на рубеже и никогда не забывал, для чего построен.