Юнгур. Путь к Озеру Полумесяца. Приключенческая сказка

Юнгур подошёл ближе и, что было совсем не в его характере, легонько боднул медведя лбом в плечо, чтобы тот поднял голову.

— Посмотри на свои лапы. Они огромные, с когтями, которыми можно вспороть дёрн до самой глины. Посмотри на плечи. Ты мог бы уронить дерево, если бы понадобилось.

— Мог бы, — кивнул Буран. — Но зачем?

— Чтобы защитить свою медведицу. Своих медвежат, — Юнгур сделал паузу. — Когда ты родился, Гранит и Лада закрывали тебя собой от любой тени. Они шли за тобой через перевал, потому что ты был их детёнышем. Но сейчас, пришло время. Это не жестокость, Буран. Это — закон тайги. И твои родители знают его лучше тебя.

Барс помолчал, глядя на облака, плывущие над горами.

— Твои родители не такие уж и старые, они хотят ещё потомство. И детей и внуков. Они хотят успеть увидеть продолжение своей крови. Успеть понять, что их род не исчезнет в этой тайге. Успеть передать подрастающим деткам то, чему учили тебя: как отличить ядовитый корень от сладкого, как услышать приближение камнепада. Если ты не уйдешь сейчас, ты можешь не успеть найти свою пару до того, как первый снег застанет тебя врасплох.

Юнгур перевёл взгляд на Бурана, и в его глазах мелькнула та редкая теплота, которую он позволял себе только с теми, кого действительно считал родными.

— А зимы длинные, Буран. Очень длинные, чтобы быть одному. Это ты спишь зимой, а я знаю, о чём говорю.

Буран тяжело вздохнул. Грудь его ходила ходуном, переваривая услышанное. Обида на родителей, острая и колючая, вдруг стала мягкой, превращаясь в другую, светлую грусть — благодарность за то, что они верят в него настолько, что отпускают.

— Значит, они не злятся? — тихо спросил медведь. — Это не потому, что я храплю или берлогу ломаю?

— Они любят тебя так сильно, — ответил Юнгур, — что готовы терпеть пустоту в берлоге, лишь бы ты нашёл свою собственную семью. И перестань думать, что ты неуклюжий. Ты не неуклюжий. Ты — основательный.

Буран впервые за вечер улыбнулся.

— Основательный… Это мне нравится. Хорошо сказал. Повтори ещё. «Основательный». Как скала.

— Именно, — кивнул барс. — А скалы не падают от ветра. Они стоят.

Медведь помолчал, глядя на свои огромные лапы.

— Ладно, — выдохнул он. — Но я боюсь… И я подумал: кто в этих горах самый умный? Юнгур. Кто самый справедливый? Юнгур. Кто скажет мне правду, даже если она кусается? Тоже Юнгур. И вот я здесь.

Буран подполз ближе — так, что камни заворчали, сдвигаясь с места и стукаясь друг о друга.

— Я всё-таки немного неуклюжий. Местные медведицы шарахаются от меня, потому что я или улей переверну, или наступлю кому-нибудь на лапу. Подскажи как искать медведицу? Где? Вдруг я им не понравлюсь? Вдруг они увидят, что я не такой умный, как Тихон, и не такой красивый, как Айя, и…

— Тяжелый случай, — согласился Юнгур и посмотрел на вершины гор.

— Юнгур, — Буран попытался вызвать жалость. — Ну, Юнгур. Пойдём со мной?

Барс долго молчал. Глаза его устремились, туда, где ночью горели три звезды.

— Буран, — сказал он наконец, — я не хожу далеко. Три года я не покидал этих скал.

— Потому что боишься забыть? — спросил медведь тихо.

— Потому что если я уйду — их след простынет. А я ещё помню запах Кайры. И то, как Хома щипал меня за хвост. И как Чара смеялась, когда я чихал. Если я уйду — ветер развеет эту память.

Медведь поднялся, подошёл к барсу и сел рядом. Так близко, что боком чувствовал дрожь Юнгура — мелкую, как рябь на воде.

— Слушай, кремень, — сказал он. — Ты для всех — судья. А для себя? Ты когда-нибудь был справедлив к себе?

Вопрос повис в воздухе, как снежинка над пропастью.

— Я подумаю, — сказал Юнгур, снова ложась на свой валун и принимая обычный, слегка надменный вид.

— Юнгур, ветер не сможет развеять память, — вздохнул Буран. — Пока она в тебе… и в друзьях.

Барс молчал.

— Ладно друг, спасибо, что выслушал. — Буран поднялся и, переминаясь с лапы на лапу, стал пятиться назад. — Не буду больше тебе мешать. Поэтому…

Большой валун, задетый спиной медведя, упал и с грохотом полетел с карниза, создавая много шума.

Когда шум затих, барс посмотрел на извиняющегося медведя.

— Поэтому, — вздохнул Юнгур, — ты и пришёл ко мне. Один ты точно напортачишь. Пойдём к Озеру Полумесяца.

— Куда?! — встрепенулся Буран, и его глаза заблестели. — К Озеру Полумесяца? Откуда… ты узнал? Мне во сне был знак.

Медведь присел, еле скрывая чувства.

— Неважно. Идём вместе! — Буран мотнул головой. — Юнгур, ты лучший! Я так и знал, что ты не бросишь!

— Идём, — фыркнул барс, и в голосе не было холода. — Мне просто скучно смотреть, как ты страдаешь. И да, Буран…

Он замолчал, подбирая слова. Ветер свистел в скалах, наполняя паузу смыслом.

— Когда у тебя появятся медвежата, и ты однажды увидишь, как они уходят в свой первый большой поход… Ты поймёшь, почему у Гранита так дрожал голос, когда он говорил вам «уходите». Ты поймёшь, почему Лада отвернулась, чтобы вы не видели её слёз. Это самое трудное прощание в мире. Но именно оно делает детёнышей взрослыми. А родителей — мудрыми.

Буран поднялся, отряхнулся и посмотрел на север, где, как ему казалось, за грядой перевалов пряталось то самое бескрайнее Озеро Полумесяца.

— Тогда идём, — сказал он уже другим, более глубоким и спокойным голосом. — Покажу миру, какой я… основательный. И найду свою медведицу. А потом вернусь к родителям и скажу: «Спасибо, что прогнали». Нет, не так. Скажу: «Спасибо, что отпустили».

— Вот это уже речь взрослого зверя, — одобрительно кивнул Юнгур, вставая и потягиваясь всем своим гибким телом. — Чую, без приключений не обойдётся. А пока — переночуй. Утром решим.

Издалека, с перевала, за ними наблюдала серая тень с тёмными кольцами на хвосте. Искра с трудом, но услышала суть разговора. И впервые за долгое время ей показалось, что лёд в глазах Юнгура дал тонкую, едва заметную трещину.

Глава 4. В путь

Ночью Юнгур не спал. Он лежал на выступе Каменного Карниза, смотрел на три звезды и вспоминал. Лавина снилась ему каждую ночь — один и тот же грохот, один и тот же белый саван, накрывающий всё живое. Но сегодня сон не шёл. Вместо него в голове звучал голос Бурана: «Ты когда-нибудь был справедлив к себе?»

К себе.

Он никогда не думал о себе как об отдельном существе. Он был функцией. Он решал чужие споры, потому что свои решить не мог. Как можно решить спор между жизнью и смертью? Жизнь говорит: «Иди дальше». Смерть отвечает: «Нет, останься здесь, с нами».

Он перевернулся на другой бок, но вопрос Бурана ворочался вместе с ним, не давая покоя.

Под утро, когда тёмные вершины только начали сереть, к нему пришли двое. Горностай — кирпично-коричневого цвета с белым брюхом, поджарый и нервный. И хорёк — приземистый, с хитрыми глазками-бусинками. Они волокли вдвоём небольшой, но туго набитый мешок.

Увидев мохнатую храпящую гору за спиной Юнгура, они встали как вкопанные. Барс проследил за их взглядом и покачал головой — ничего страшного, продолжайте.

Зверьки переглянулись — оказывается, вот с какими великанами барс имеет дело. Они прониклись ещё большим уважением к Юнгуру.

Горностай выступил вперёд, деловито погладил усы и объявил:

— Юнгур, рассуди! Я говорю: через три дня будет солнце. Ясно, тепло, без единого облачка. Моя бабка почувствовала — у неё суставы никогда не врут.

— А я говорю: будет дождь! — перебил хорёк, брызгая слюной. — У меня шерсть вьётся к непогоде, а сегодня с утра — как пружина. Ливень будет, вот увидишь!

— Солнце!

— Дождь!

— Солнце, говорю тебе, ты, нора подземная!

— Сам ты мышь недощипанная!

— Тихо, — сказал Юнгур. Всего одно слово, но ветер, казалось, на мгновение стих.

Спорщики замерли.

— Мы сбросились, — пояснил горностай, кивая на мешок. — Каждый по половине. Сушёные суслики. Отборные. Кто угадает — тому всё.

Барс внимательно посмотрел на мешок. Потом на небо. Потом на горностая. Потом на хорька. Пауза затягивалась, и оба зверька начали нервно перебирать лапами.

— Я забираю мешок себе, — произнёс Юнгур спокойно.

— Что?! Почему?! — возмутились оба хором.

— Потому что вы спорите о том, чего ещё нет, — барс говорил медленно, словно объяснял котятам. — Через три дня может быть солнце. А может быть дождь. А может быть — и солнце, и дождь одновременно, и тогда над Вершиной Ветров встанет радуга. Вы не знаете. Я не знаю. Вершина Ветров только знает, но она в споре не участвует. Значит, единственный, кто точно получит сусликов, — это тот, кто не спорит. То есть я.

Горностай открыл рот, чтобы возразить, но Юнгур поднял лапу, и тот осёкся.

— Если будет солнце, — продолжил барс, — я отсыплю тебе половину мешка, потому что ты угадал. Если будет дождь — половину получит хорёк.

— А если радуга? — хитро прищурился хорёк.

Юнгур чуть склонил голову набок, и в его серо-зелёных глазах блеснуло что-то очень древнее, дикое.

— Если радуга — я точно оставлю всё себе. Потому что радуга — это знак, что спорить вообще не надо. Радуга мирит всех. И того, кто это понимает, она награждает.

Зверьки переглянулись. Возразить было нечего.

— Приходите через три дня, — сказал барс, подтягивая мешок лапой. — Узнаете погоду и свою судьбу.

Когда ходоки ушли, ворча под нос, но без злобы, Юнгур долго смотрел им вслед. А потом понял: он устал. Не от этого спора — от всех. Не потому, что они глупые. Хотя бывало всякое. А потому что за эти годы сердце его начало черстветь, как старый мох на солнце.

«Нужно отвлечься, — подумал он. — Нужно идти».

— Буран, — позвал он, когда солнце уже поднялось над вершинами и залило карниз золотом. — Мы идём?

Медведь дрых, развалившись на брюхе. Огромная туша мерно вздымалась и опускалась, а лапы подёргивались — видимо, во сне он за кем-то гнался.

— Куда? Кто? Когда? Почему без меня? — забормотал Буран, резко вскидывая голову и хлопая глазами. — Я не сплю! Я просто… моргнул.

— Вставай, лежебока. Пора. — Юнгур толкнул его лапой в бок. Толкнул легонько, но медведь всё равно покачнулся. — К Озеру Полумесяца.

Буран протёр глаза, зевнул во всю пасть и с хрустом потянулся.

— К Озеру…

— Говорят, оно лежит за тремя хребтами, и вода в нём такая чистая, что видно дно глубоко-глубоко. И ещё говорят, — барс сделал паузу, — что там медведицы — самые красивые и умные в тайге.