Курсант Империи - 16

— Стало быть, вы — полковник, — пропел он мягко. — Прямо живой полковник, надо же. А мне доложили — арестант с причудами. Гора с плеч, право слово. Не каждый день на «Полярной Сове» гости таких высоких чинов, да ещё, гляжу, в нашей арестантской униформе. К лицу, к лицу.

— Полковник Кнутов, — отчеканил Пётр Александрович, и голос его в гулком зале прозвучал так, что кто-то из конвойных невольно подобрался. — Тринадцатый штурмовой. Эти шестеро — он снова кивнул на нас, сгрудившихся, насколько позволяла цепь, к которой мы были прикованы, вокруг своего начальника. — Прибыл я к вам, по казённому делу и, доложу, делу в общем-то скучному: а именно, набор рекрутов. Империи нынче нужны люди, которым нечего терять. У вас тут таких, полагаю, полные бараки. Иные из ваших сидельцев предпочтут поменять робу на форму, нары на казарму, а пожизненное — на пускай и недолгую, но службу с правом однажды выйти за ворота не вперёд ногами. Им — выбор. Мне — пополнение. Вам — на каждого завербованного на одну прожорливую глотку меньше. Сделка, при которой никто не останется внакладе.

Гладко излагал наш полковник. Я даже зауважал — не подозревал в нём такого складного канцелярского дара. Видно, дорога к красноречию у человека лежит через необходимость хоть раз в жизни выторговать себе и шестерым подчинённым право не сгинуть в каторжной норе.

Барчук слушал, чуть склонив голову набок, и кивал — мелко, сочувственно, как кивают рассказу, которому ни на грош не верят, но из вежливости дослушивают до конца. А я следил за его глазами и видел: верит. Не до конца, конечно, без радости, через силу — но верит. Не дурак же он, в самом-то деле. Кнутов стоял перед ним как влитой, выправку, в отличие от обмундирования, на тюремном складе не выдают. А рядом стояли мы, и хоть нас тоже обрядили в оранжевое, но что-то в нас было не то и не так для здешнего нюха. Не та повадка. Барчук много лет нюхал свой контингент и урку от не-урки отличал, должно быть, на запах, с закрытыми глазами. И сейчас этот нюх ему нашёптывал то, чего хозяину «Совы» отчаянно не хотелось слышать.

Не сводя с полковника медового взгляда, Барчук едва приметно качнул подбородком в сторону. Лютый понял этот знак без слов. В лапе у него уже наготове была коробочка сканера — на сей раз, я так понимаю, не та, что издохла на морозе, а новенькая, исправная, которую он держал как драгоценность, лишь бы перед хозяином больше не оплошать.

Он прошёл вдоль нашего короткого строя. Поднёс приборчик сначала к запястью Папы — тот с готовностью подставил руки, изобразив на лице скуку бывалого сидельца, которого за жизнь сканировали столько раз, что и со счёта сбился. Коробочка пискнула впустую: то есть чипа не было. К Мэри — впустую. К Капеллану, к Крохе, к Толику — пусто, пусто, пусто. Дошла очередь до меня; я подставил запястье едва ли не любезно. Тишина. Никакого чипа, который по уставу полагается носить под кожей каждому, кто переступил порог имперской каторги. Под занавес Лютый, чуть помедлив, протянул сканер к самому полковнику. И снова — ничего. Чисто.

Логика тут железная, и Барчук её, разумеется, считал быстрее меня. Нет чипа — значит не арестант. Кучка не-зэков посреди партии зэков. Маленькая такая, аккуратная, не значащаяся ни в одной ведомости.

— Вот видите, — спокойно произнёс Кнутов, и поднял руки, поведя ими вдоль нашего ряда. На запястьях у нас, выпрастываясь из рукавов, тускло блестели магнитные браслеты в дополнение к длинной цепи. — Данных в вашем реестре на нас нет. Людей вы проверили. Может, теперь снимем с меня и с моих ребят эти украшения и продолжим беседу в обстановке, более приличной чину? У вас тут наверняка сыщется кабинет потеплее этого сарая. И, чем чёрт не шутит, чайник.

Барчук улыбнулся полковнику ещё ласковее — и я понял, что вот теперь-то нам и поплохеет.

— Снять наручники, говорите, — промурлыкал он. — Освободить... Чайку» захотелось? Шустро вы, любезный, распоряжаетесь в чужом доме. — Он сделал крохотный шажок назад, словно ненароком, и заложил пухлые ручки за спину. — А я ведь, господин полковник, человек простой и недоверчивый, уж не обессудьте. Положим, чипа на вас нет. И что мне с того? Чипа нет и на моём дантисте, а я его всё одно к секретным журналам не подпущу. Отсутствие клейма ещё не делает гостя желанным. Откуда мне знать, что вы — это вы, а не семёрка лихих ребят, которой кто-то из моих постояльцев шепнул на ушко, как половчее пробраться в «Полярную Сову»? Пробраться, а после тихонько отворить пару нужных дверей и вывести наружу пару нужных человечков? У меня тут публика сидит такая, что за её спинами на воле остались друзья весьма, весьма предприимчивые.

Полковник набрал воздуху, но Мафусаил Семёнович ласково поднял ладошку — дайте, мол, договорить старику.

— И вот ещё что мне покою не даёт, — продолжал он, и в медовом голосе впервые проскользнула стальная ниточка. — Допустим на минуточку, что вы и впрямь те самые благодетели-вербовщики. Дозвольте полюбопытствовать: что же вам помешало прилететь сюда по-людски? Открытым бортом, с музыкой, если хотите, как оно у государевых людей заведено? К чему этот балаган с переодеванием в грязную робу и с цепями? Честному человеку прятаться не от кого. А вот тому, у кого рыльце в пушку, очень даже есть резон проскользнуть бочком да в общем потоке.

Вопрос повис в зале, и я почуял: отвечать Кнутову нельзя. Не его это разговор. Полковник умел поднимать в атаку роту и в одиночку загнать в угол кого угодно при штабе, но вот в такой беседе — скользкой и одновременно базарной, где врать надо весело и на ходу — он был как танк на катке: грозен, но не для этого приспособлен. А врать весело и на ходу — это, не сочтите за похвальбу, по моей части.

— Оттого и не прилетели открыто, гражданин начальник, — подал я голос, — что охота пожить.

Барчук перевёл на меня удивлённый взгляд — неспешно, с тем благодушным любопытством, с каким смотрят на заговорившую вдруг мебель.

— Ходит, понимаете, по нашей необъятной Империи нехороший слушок, — продолжал я, копируя его разговорный стиль и стараясь, чтобы в голосе было поменьше штрафника и побольше человека, которому скрывать нечего. — Будто кто прилетит к «Полярной Сове» в открытую, тот ровно до орбиты и долетит. А там его ваши плазменные пушки приголубят — и пожалуйста: висит на орбите свеженький космический мусор. После таких слухов, согласитесь, как-то спокойнее войти тихо. Бочком да в общем стаде, как вы изволили выразиться. Целее выйдет.

Я говорил и краем глаза караулил, как ляжет. Легло недурно. По залу прошелестело — конвойные переглянулись. Видать, про пушечки тут знали не понаслышке, и связывать их с прибывающими гостями им раньше в голову как-то не приходило.

Барчук же и бровью не повёл — только улыбка его на самый волосок остыла.

— Слушок, — повторил он мягко, будто пробуя слово на вкус, как пробуют, не прокисло ли молоко. — Любопытные до вас слушки доходят, дружок. И кто же это у нас такой языкастый? Кто вам, молодой человек, напел про мои пушечки?

— Сорока на хвосте принесла, — ответил я и сделал самое честное лицо из всех, что у меня имелись в запасе.

А Барчук вдруг засмеялся — коротко, тихонько, нутряным таким смешком, от которого мне стало куда неуютнее, чем от любого крика.

— Сорока, — проговорил он почти нежно. — Ах, сорока. Да, это птица вертлявая, болтливая. И, главное, летает у нас тут ровно одна — туда-сюда, туда-сюда, и всё с грузом по расписанию. — Он медленно, словно нехотя, обернулся к Лютому, и они обменялись взглядом. Коротким, без единого слова, но мне этого взгляда хватило, чтобы прочесть в нём целый приговор. — Видно, наш майор. Тот самый, что в колонию исправно мясцо подвозит, разболтался. Ну, ничего. С ним мы потолкуем отдельно, по-семейному.

Лютый понятливо качнул бритым черепом, и в этом коротком кивке я с тоской расслышал, как над майором Геной Пархоменко — отпаивающим нервы травяным кипятком майором, которого я клятвенно заверил, что не допущу над ним расправы, медленно и неотвратимо сгущаются тучи.

Вот тебе и довёл человека до тихой пристани. Спас от пули за недостачу — и аккурат подвёл под другую, за длинный язык, которого он, между прочим, и не распускал: всё, что распустилось, распустил я. Стало быть, теперь и расхлёбывать мне. И стало окончательно ясно: на полпути это дело бросать нельзя. Не выйдет тихо взять своих рекрутов, пожать ласковую, наверняка потрую ладошку местного гражданина начальника и убраться восвояси. Тут, под этой тёплой норой, что-то гнило — гнило давно, основательно, — и сорока тут был не Гена. Сорока тут был наш кругленький, медоточивый, со змеиным прижмуром хозяин, и, помимо всякого рекрутинга, мне предстояло вытряхнуть из «Совы» все её припрятанные секреты. В любом случае, иначе живыми нам отсюда не выпорхнуть — ни мне, ни ребятам, ни тому же майору.

Но это после. А пока — улыбаться и тянуть время.

— И всё же, господин полковник, — Барчук, отсмеявшись, мягко вернул взгляд на Кнутова, и ласковости в нём как не бывало, — на главный мой вопрос вы так и не соизволили ответить. Кто вы есть. Соизвольте уж. Ежели вы, конечно, и впрямь полковник, а не ряженый — не подельник какого-нибудь из моих питомцев, обрядившийся в чужие погоны.

Вот тут уже и Пётр Александрович начал закипать — по-настоящему, всерьёз. Я видел, как на живой его щеке снова заходил желвак, как побелели сжатые губы. Но Кнутов, надо отдать ему должное, удержался. Только медленно, очень медленно закатал рукав робы на живой руке.

На запястье у него был надет идентификационный браслет. Полковник тронул его, и над браслетом развернулась, дрожа и наливаясь светом, голограмма. Сухой, бесполый голос помощника раскатился по притихшему залу:

«Полковник Кнутов, Пётр Александрович. Командир тринадцатого штрафного(электронный голос всё-таки выдал, что мы не штурмовики) батальона. Место приписки — планета Новгород-4».

— Далеко же вас занесло от Новгорода, господин полковник, — заметил Барчук с усмешечкой, но я уже наловчился читать его и расслышал под усмешкой иное: ту тонкую, дребезжащую нотку, которую человек выпускает, когда почва под ним поехала, а виду подавать нельзя. Доброжелательность сидела на нём всё хуже — как тот самый китель на животике, не желала сходиться. — Что же вам у себя на планете смерти не служилось? На мою полезли?

— Работа, — уронил Пётр Александрович. Одно слово, без объяснений, и в этом одном слове было больше достоинства, чем во всех барчуковских кружевах.

И тронул браслет снова. Прежняя голограмма свернулась, на её месте развернулась новая — шире, торжественнее, с тяжёлым гербовым орлом имперской печати наверху. Приказ. По всей форме, с подписями, с положенными казёнными оборотами: о направлении командира такого-то для производства рекрутского набора в исправительной колонии «Полярная Сова». Чёрным по золотому. Не придерёшься.

Барчук шагнул ближе. И — не утерпел: не дожидаясь, пока Лютый сам додумается, цапнул у прапорщика из лап сканер и собственноручно провёл считывающим торцом вдоль парящего документа. Коробочка деловито пожужжала и выдала своё короткое, бесстрастное заключение: документ подлинный. Электронная подпись настоящая, печать настоящая, приказ настоящий.

И вот тут, наблюдая за его круглым лицом, я увидел, как в этом человеке что-то переломилось.

Потому что игнорировать такое доказательство было уже нельзя. Сканер только что подтвердил: перед ним настоящий имперский полковник с настоящим имперским приказом. По всем законам Барчуку оставалось одно: щёлкнуть каблуками, снять с гостей браслеты, отвести в тёплый кабинет и подать тот самый чайник. Но я смотрел в его прижмуренные змеиные глаза и видел, как там, за плёнкой, бешено крутятся совсем другие колёсики.

Признать полковника — значило впустить его. А впустить — значило отдать ему «Сову» на несколько суток в полное распоряжение. То есть с правом ходить где вздумается, заглядывать в любые ведомости и списки. И тогда этот одноглазый, однорукий, дотошный, въедливый служака непременно, не сегодня, так завтра, споткнётся о то, обо что споткнуться никак не должен. О недостачу в людях. О то, что живых душ в бараках «Полярной Совы» куда меньше, чем значится в бумагах. А споткнувшись, начнёт копать. А копнув единожды, такие, как Кнутов, уже не останавливаются, покуда не выроют всё до самого дна. И тогда наружу полезут все потайные секреты колонии — те, ради которых, надо думать, кругленький Мафусаил Семёнович и держал свою тёплую нору на самом краю обитаемого космоса, подальше от любопытных глаз.

Допустить этого он не мог. И я буквально кожей почуял ту секунду, когда хозяин колонии решил, что лучшая защита — это нападение.

Барчук вдруг отпрянул. Резко, по-кошачьи проворно для такого колобка отскочил от полковника, от нас, от парящего приказа, словно мы все разом обратились в открытое пламя. И закричал. Тонко, визгливо, с тем хорошо отмеренным ужасом в голосе, какой не рождается сам, а ставится годами:

— Бандиты! Самозванцы! Охрана, ко мне! — Пухлая ручка тыкала в нашу сторону, и тряслась она ровно настолько, насколько надлежит трястись руке честного начальника, на чьих глазах вершится злодейство. — Гляньте на них! Документ поддельный, печать поддельная, и сам этот ряженый — поддельный! Это преступники! Они пробрались в мою колонию обманом, в краденой форме, с фальшивыми бумагами — освобождать дружков своих, поднимать бунт! Я насквозь таких вижу!

Красиво говорил, бестия. И ведь не докажешь вон тем охранникам, что нас окружили: что сканер показал подлинность, видели в этом зале ровно двое — он сам да Лютый. Для прочих конвойных слово хозяина было единственной правдой на свете. А хозяин кричал «подделка». Значит, так и есть.

— Взять их! — выдохнул Барчук. — Всех семерых. В карцер. До выяснения.

Лютый мгновенно встрепенулся. У него ведь только-только, должно быть, отлегло от сердца: грозовая туча барского гнева, висевшая аккурат над его бритой головой, вдруг развернулась и поплыла прочь — на пришлых. И прапорщик, обрадованный, что нынче бьют не его, кинулся выслуживаться с утроенным азартом. Громила развернулся к своим, набрал полную грудь и рявкнул так, что под потолком жалобно тренькнуло:

— Чего встали?! Слыхали хозяина? Брать этих ! Живо!

Конвоиры качнулись вперёд, защёлкали оружием, и тёплый сытый воздух зала вдруг сделался очень тесным.

Кнутов, надо отдать ему должное, в отличие от нас, даже не шелохнулся. Только обвёл взглядом надвигающихся конвойных, потом перевёл его на Барчука — спокойно, почти с жалостью, как смотрят на человека, который сам, своими руками, у всех на виду подносит спичку к собственному пороховому погребу.

— Господин начальник колонии, — проговорил он тяжело, и каждое слово падало в тишину, как гиря на весы. — Ты хоть понимаешь, что творишь? Ты сейчас, при свидетелях, поднимаешь руку на