От нуля до креста

Это было первое зерно сомнения. Смерть перестала быть для меня монстром под кроватью. Она стала тайной за запертой дверью, из-под которой пробивался странный, теплый свет.

Глава III

Прошли годы. Жизнь закрутила, замотала в бытовухе, и то откровение у гроба покрылось пылью. А потом пришел Ковид.

Он явился не как болезнь, а как некий инквизитор, проверяющий на прочность саму суть человеческого существа. Я оказался в реанимации, в отделении интенсивной терапии. Три медсестры, чьи имена я так и не узнал, боролись за мою жизнь с упорством, достойным античных героев. Спасибо им за это, но тогда, в тот момент, я их ненавидел.

Это был мой первый личный опыт умирания. Не наблюдения, а участия.

Представьте себе колодец. Но не тот, из которого черпают воду, а колодец без дна, вырытый в самой ткани мироздания. Я падал туда. И, вопреки всем ожиданиям, вопреки инстинкту самосохранения, там не было страха. Не было паники, не было крика. Было лишь небо, стремительно удаляющееся вверх, превращающееся в точку, и… небольшое удивление.

«Надо же, как интересно», — думал я, кувыркаясь в этой бархатной пустоте.

Там было тихо. Там было спокойно. Это было состояние абсолютного комфорта, словно с тебя сняли тесную обувь, в которой ты ходил сорок лет. Я хотел падать дальше. Я жаждал дна, или, вернее, бесконечности этого падения.

Но вдруг — рывок. Грубый, резкий, болезненный. Какая-то сила вцепилась в меня и потащила обратно, вверх, к свету, к боли, к трубкам и писку приборов. Я сопротивлялся. Я мысленно кричал: «Оставьте меня! Там лучше!».

Я открыл глаза и увидел склонившееся надо мной лицо в защитном щитке. Медсестра трясла меня за руку и что-то кричала.

— Не сметь! Не теряй сознание! Дыши!

Я ненавидел ее в ту секунду. Мне хотелось терять сознание. Мне хотелось вернуться в тот уютный колодец. Но меня выдернули, как морковку из грядки, и швырнули обратно в тело, которое болело, задыхалось и страдало.

Я выжил. Каким-то образом, вопреки логике того падения, я остался здесь. Реабилитация была долгой и нудной, тягучей, как остывшая смола. Около года я учился заново чувствовать вкус еды и радость движения, пока не пришел в себя окончательно.

Я думал, что усвоил урок. Но Смерть, видимо, решила, что я был невнимательным учеником.

Глава IV

Прошло пять лет. Я жил, работал, строил планы, забыв о колодце. И тут Смерть улыбнулась мне снова. На этот раз — широко, во весь рот.

Инсульт. Геморрагический. Мощный. Неожиданный, как удар лома из-за угла в солнечный день.

Это когда без подготовки — раз! И всё! Никаких прелюдий, никаких «звоночков». Вот здесь уже всё было по-взрослому. Если в ковиде я был туристом, то теперь я стал эмигрантом. Я ощутил полное присутствие Смерти. Я чуял её дыхание — сухое, прохладное, пахнущее озоном и землей — на протяжении около трех лет после, да и сейчас ощущаю.

Но что характерно — и это самое поразительное — опять не было страха. Было удивление, смешанное с детским восторгом. Тот же антураж, что и при ковиде, с небольшим, но важным «но».

У меня ничего не болело. Вообще.

Я был здоров, как никогда в жизни. Тело, которое минуту назад было моим хозяином, вдруг исчезло, растворилось. И мне было очень хорошо! Только немного необычно.

Впечатление было такое, как будто ты стоишь на берегу абсолютно спокойного озера и медленно погружаешь лицо в гладкую, зеркальную поверхность воды. Ты не задыхаешься, нет. Ты переходишь в другую среду. И ты понимаешь, что Смерть — это не где-то там, за горизонтом, в старости или в больнице. Она здесь. Прямо перед твоим носом. На расстоянии вытянутой руки.

Это открытие потрясло меня. Ощущение близости было таким интимным, таким естественным. Это было намного ближе, чем я думал. Словно смерть всегда была моей второй кожей, просто я её не замечал. И снова — никакого ужаса. Только блаженство.

Глава V

А потом декорации сменились.

Вода исчезла. Я оказался в пространстве, лишенном стен и потолка, освещенном ровным, серым светом, исходящим отовсюду. Я стоял — или висел, или существовал — возле ножки огромного стула.

Это был не просто стул. Это было циклопическое сооружение из темного, древнего дерева, уходящее вверх. Стульев было четыре. Они были высотой с трехэтажный дом. Между ними возвышался такой же титанический дубовый стол, покрытый резьбой, смысл которой ускользал от взгляда.

На стульях сидело четверо. Фигуры, закутанные в черные балахоны. Капюшоны скрывали их лица, оставляя лишь глубокую, непроницаемую тьму там, где должны были быть глаза. Высотой они были под стать своим тронам — исполины, чьи плечи подпирали невидимый небосвод.

Они разговаривали. Тихо, но их голоса рокотали, как отдаленный гром. Язык был мне непонятен — гортанный, ритмичный, состоящий из звуков, невозможных для человеческого горла. Но, к моему ужасу и восторгу, я понимал смысл. Не слова, а суть.