Шкатулка для соловья. Роман-антиутопия

Джип приехал с Севера, Виктор знал это. Сам он пришёл с Юга, как и всё, что пережило эпидемию. Ночь сгущалась. Угрюмая тень лесов уже царапала горизонт, взмывала высоко над уровнем моря, пряча за собой тусклое зарево. «Высьбург», — подумал Виктор, и волнение, какое не мучило его на заре долгой дороги, теперь отыгрывалось за счёт сомнения в достигнутом. Была ли там заповедная зона для выживших зверей и птиц, или только перед человеком отворялись врата будущего — ответы ждали Виктора в доме на противоположной стороне улицы.

Фото автора

Он не решился прятать соловья, опасаясь, что в случае нежелательного стечения обстоятельств птица погибнет. Было поздно скрывать планы, и мужчина убрал шкатулку в рюкзак, как следует накормив её жильца, чтобы соловей поменьше встревал в разговоры. Виктор двинулся к соседям без утайки, обозначая себя фонарным светом. У него всегда был свой путь через тернии — прямиком сквозь дебри невзгод, лишь бы совесть оставалась чиста. И тогда, чем бы всё ни заканчивалось, Виктор ощущал себя на шаг ближе к искуплению.

«Дневник. Запись от двадцать восьмого июня.

Новый год встретили в квартире одного из наших механиков. Эпидемия стояла в разгаре, но большинству было уже всё равно. Соседний район недели две как существовал без газа: запускать котельные там было не для кого. Наш черёд выпал в новогоднюю ночь, словно кто-то сверху хотел, чтобы мы не проснулись. Мораль тогда слабела, все гребли деньги выше нормы, лишь бы не оставаться в изгоях. Я ещё не знал, что этажами выше располагалась квартира директора автомастерской Пряхина, который сбежал с нашими окладами в надежде успеть на спасительный рейс. Ему не повезло: тест на вирус дал положительный результат. Не знаю, как он миновал карантин, но, видно, пара недель в пустой квартире поправили ему здоровье. Такие крысы всегда находят лазейки, где-то Пряхину готовили тёплый приём, и той самой новогодней ночью мы с мужиками вчетвером подтянулись к его двери. Он оставил нас без шанса дождаться своей очереди на эвакуацию, поскольку безработных ждали либо санитарные халаты, либо наборы гробокопателей — чтоб приносить обществу пользу. Гостей директор не жаловал и прежде, а тогда наши пьяные физиономии пробудили в нём нечто первобытное. Щелчок затвора подействовал только на меня; остальные были пьяны поболее и набросились на Пряхина толпой, не дав тому вытащить из-за двери припасённый охотничий карабин. Удар в челюсть, затем под глазницу, и директор со всхлипом бросился доставать из шкафа наши деньги. Но разве был теперь в них смысл?! Маленький круглый человечек — в ту секунду Пряхин напомнил мне копилку-свинью, у которой нужно разбить дно, чтобы достать накопленную мелочь. Хозяин квартиры, у кого мы ночевали, усмехнулся. Директорский карабин был в его руках, а с ним и участь всех, находящихся в той прихожей на девятом этаже. Он выстрелил дважды, оба раза держа дуло на уровне своего таза. Он даже не целился, а просто нажимал на спуск, сладостно жмурясь от запаха пороха. Пряхин умер не сразу, я и двое других свидетелей пытались всё исправить, но слишком значительным оказался калибр. Меня затрясло до беспамятства. Кровь директора стекала по моим рукам, впитывалась в воротник стрелкá, а я с такой силой вытряхивал из его обезумевшего лица ухмылку, что, стукнувшись о стену, пьяница на минуту потерял сознание. Остальные стояли накренившимися столбами и не знали, что предпринять. Я ушёл без оглядки, ничего не ответив на бьющие в спину вопросы, я не знал, что сказать.

По моём возвращении домой соловей панически забился о тесные стены клетки. В темноте он не различил меня и успокоился только от шелеста сушёных букашек. В ту ночь я понял, что окончательно попал в чёрный список общества. Пришлось достать из комода шкатулку для транспортировки соловья и довести её до ума. Обстоятельства напомнили мне об обещании, данном дочери, и заставили действовать…»

Глава пятая

Тот единственный огонёк, что просачивался сквозь ставни в западном окне, погас, стоило Виктору дать о себе знать. Стоя перед забором, он по привычке сощурил левый глаз, ожидая, что в него врежется слепящий свет прожектора. Так бывало в зоне карантина, куда он ездил навещать дочь, пока та ещё…

— Гость из запретной зоны. Видно, нужно поубавить оклады «чистильщикам». Милая, сколько же мы не видели в здешних краях беженцев?

— Мммещацев щемь тощно!

Виктор сделал шаг назад и, потушив свой фонарь, процедил:

— Я не беженец, малышка.

Из темноты калитки показалась коренастая фигура. Густая рыжая борода незнакомца прятала его эмоции. Мужчина часто оборачивался, подставляя полумесяцу орлиный нос, — в дверях жевала малиновый пирог девочка. Левую сторону туловища рыжебородый держал в тени, и с улицы было не ясно, прятал ли он за пазухой оружие или третий обитатель дома взял контроль на себя. Запах малинового пирога наполнил рот Виктора слюной. Быть может, и соловей почувствовал нечто знакомое с тех времён, когда кусты малины под окнами родного дома будили его сладковатым дурманом. На миг птичье пение округлило глаза домочадцев, они растерянно переглянулись, что показалось Виктору хорошим началом. Он вытащил шкатулку, задержав её на уровне глаз. Рыжебородый зажмурился, протянул к соловью указательный палец и широко улыбнулся. Оружия при нём не было. Когда Виктор передал ему шкатулку, мужчина разрешил подойти и девочке. Та сделала неуверенный шаг, секунду подержалась за отцовскую руку и устремила на соловья распахнутые голубые глаза. Ей было не больше шести: маленькая, с шелковистыми рыжими волосами до поясницы; девочка вслед за отцом поднесла к шкатулке палец, но соловей напугал её, перепугавшись сам. Рыжебородый рассмеялся. Тогда Виктор спустил рюкзак на землю, оголил левое бедро, позволив забрать у себя пистолет, и глава дома уверенно отдал приказ: «Димка, отбой!»

Виктор оглянулся — в чердачном окне мелькнул силуэт. Вспыхнувшая спичка расписала тонкое лицо парня иллюзорными подрезами; он отвёл дуло ружья в сторону и выдул в прохладу улицы струйку сигаретного дыма. Виктор узнал этот запах: шоколадные «Lucky Strike». Такие курил его напарник в прежнее время. Раритет. Малиновый пирог, сигареты — не будь улицы погружены во мрак, Виктор мог бы представить, что прошедшие два с половиной года стали его кошмаром после плотного ужина. Но реальность не искала оправданий: кто-то под заревом Высьбурга не давал семье забыть некогда пресную повседневность, ставшую для Виктора мечтой.

— Сколько ещё путников скитается по мёртвой земле, ночует в пустых домах? Сколько на свете тех, кого штамм P-17 оставил хранить воспоминания? — рыжебородый вопрошающе поднял голову к звёздам, но ему никто не ответил. Шкатулку Виктор отдал девочке; та с горящими глазами просунула за решётку крошки от пирога и на вытянутых руках понесла соловья в дом. Следом пошёл её отец, попросив гостя запереть калитку на засов.

Деревянные стены сарая не сдерживали грохот генератора. Это мучило Виктора всё застолье, добавляло ему в жареный картофель привкус пересола. Хозяин дома молча улыбался, шелестя страницами распушившейся энциклопедии о природе. Они с Виктором уже выслушали друг друга и до подходящего момента держали паузу. За эмоциями ребёнка, который по-своему растолковал птичий язык, собственные голоса казались им слишком грубыми; мужчины дождались момента, когда девочка уснула, и брат отнёс её в кровать. Стоял первый час ночи. Генератор уже молчал, компания сидела за столом при тусклом свечном томлении. Свои планы рыжебородый не доводил до обсуждения, отрезал коротко:

— Завтра в полдень я еду в город, со мной можешь не переживать, никто не тронет.

«Дневник. Запись от тринадцатого августа.

Его звали Тарас, и он озаботился воспитанием детей задолго до эпидемии. Его супругу убил карманник, это произошло студёным январским вечером. С того дня в пору снегопадов мужчина бредил, сквозь сон проклиная звон лопат по мёрзлой земле. Затем наступало утро, детские голоса стирали из его памяти полночные кошмары, и Тарас жил дальше. Ко времени эпидемии у него было своё маленькое дело: мужчина перевёз в пригород строящегося Высьбурга детей и открыл там продовольственный магазин. Все знали, что после трудовой смены работяги толпились у дверей Тараса ради свёртка «Зимней розы» — чудесного порошка, обеспечившего для семьи мужчины пропуск в новый мир, в нижние этажи, если говорить точно. Причина заключалась в прогнившем порядке: как бы препарат ни называли, разрешить его официально было невозможно. Роль Тараса в производстве ограничивалась поставкой одного из компонентов. Мужчина посчитал, что выращивать табак ему будет проще на воле, в закромах закона это сочли приемлемым. Дальнейшее приготовление происходило в подвалах рабочих зон города. Для доставки товара Тарас выбил себе пропуск через проходную номер девять, где каждое второе дежурство старшим охранником в смене стоял шестидесятилетний бывший опер Сергей Солдатов, Гусар, как мужчину дразнили за солидные усы и статное сложение. Его считали приверженцем дисциплины и морали, но за суровым взглядом и до блеска начищенными ботинками майора существовал «мой дорогой Серёжа» — так его ласково называла любовница Вера Павловна. Супруг и сын женщины трудились в рабочих зонах; «Зимняя роза» была подработкой семьи в часы пересменки, когда подвал городской пекарни менял сферу деятельности. Там Тарасов табак порционно распределялся по бумаге для самокруток, после чего полученные трубочки склеивались с горстями заветного белёсо-алого порошка. Для полноты картины «заснеженный бутон» паковали в фольгу цвета зелени. Вся фармацевтическая таблица превращала полученный препарат в анаболическое средство с эффектом психического воздействия. Рабочие площадки заполонили неутомимые, усеянные кожной сыпью верзилы с красными глазами. Тарас отхватывал с этого свой кусок пирога и для себя, и для детей».

Оставшуюся ночь Виктор не мог уснуть: надоедали сомнения и хозяйский храп. Сын Тараса так и не прилёг — возился в предбаннике, накалывая дрова для растопки. Своего спутника Виктор оставил в спальне девочки, но подскакивал от каждого звука, издаваемого птицей, — боялся, что её нечаянно выпустят, и тогда соловей исчезнет навсегда. За окнами расплёскивалась чернота. Только одна дорога вела в Высьбург, асфальт искрился игольчатым дождём из звёздно-лунного фейерверка. Уже возле стелы города на восток утекала грунтовка, по которой ходили внедорожники с передвижными лабораториями «чистильщиков». Туда увозили пойманных бродяг, преступников и невменяемых; все провинившиеся сперва попадали на грунтовку, а назад возвращались единицы. Виктор видел планы на строительство изолятора ещё в пору занятости монтажником. Доступ туда был закрыт даже для инженерного состава. Мужчина готовился к худшему. У него не было пропуска, он подозревал, что значился в полицейских ориентировках, и табачный барыга оставался его единственной надеждой.

Глава шестая

Виктор неохотно открыл глаза от тычков в спину — Тарас протягивал ему полотенце. Из банной каморки по полу струился пар. Дровница во дворе стояла забитой под потолок, сын хозяина ковылял в дом с охапкой поленьев. Виктор по привычке потянулся к резвящемуся соловью и нашёл шкатулку на тумбе рядом с кроватью. Девочка принесла её до похода в баню, откуда вышла довольной, по самый нос укутанной в полотенце. На своей кровати Виктор нашёл сменную одежду. Она была широка в плечах и талии, отчего мужчине пришлось пережать джинсы ремнём.