Король Призрак

---

Больше глухари не появлялись. Но Бьёрн знал: это не последняя тварь, которую убьёт его отец. Магнус будет охотиться, пока хватит сил. А когда сил не останется — на его место встанет сын.

Конец главы 3.

---

ГЛАВА 4. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ. ЛИССА

Сторгард, замок Феллберг, Нижний Город. Весна.

Три года, прошедшие после истории с глухарями, изменили Бьёрна. Ему минуло четырнадцать — он вытянулся, плечи раздались, голос стал ниже, грубее. Волосы, всё ещё чёрные и густые, лежали на плечах.

Бьёрн не показывал боли, даже когда ныли кости после долгой езды.

Король Магнус по-прежнему правил твёрдо, но реже брал сына на охоты. Бьёрн уже не был маленьким мальчиком, которого нужно водить за руку. Он сам просился в отряды (воинские подразделения), сам вызывался на опасные поручения. Магнус разрешал, но с оговоркой: «Смотри, учись. Не геройствуй».

Бьёрну хотелось большего. Но он терпел.

Однажды Бьёрн с отцом стояли на крепостной стене, и ветер трепал плащ Магнуса, и он сказал сыну:

— Запомни, сын. Король должен быть сильным. Сильнее своей усталости. Сильнее страха. Сильнее боли.

— А если я не смогу? — спросил тогда Бьёрн.

Магнус посмотрел на него сверху вниз. Глаза у него были такие же голубые, как у сына, но тяжёлые, как свинец.

— Сможешь, — ответил он. — Или умрёшь. Третьего не дано.

Он помолчал, потом положил тяжёлую руку на плечо Бьёрна.

— Ты, сынок, будущий король. Когда я покину этот мир, ты станешь королём. И тогда вся тяжесть ляжет на тебя. Не на лордов, не на советников — на тебя.

Бьёрн сглотнул.

— Я… я постараюсь.

Магнус покачал головой.

— Не старайся. Делай.

Бьёрн запомнил эти слова навсегда. Не потому, что они были мудрыми. Потому что в них не было лжи.

Он не жаловался на усталость и не показывал боли, даже когда ныли кости после долгой езды.

---

1. Первая вылазка без отца.

Весной, когда снег сошёл и дороги просохли, Бьёрн попросил у отца разрешения съездить в Нижний Город (бедные кварталы Сторгарда). Не верхом, в сопровождении стражи, а пешком, без охраны — «посмотреть, как живут люди».

— Захотят убить — убьют, — ответил Магнус. — Ты наследник. А без охраны ты никто.

— Затем и хочу, чтобы узнать, каково это — быть никем.

Магнус подумал и разрешил — с условием, что Бьёрн наденет одежду простолюдина и возьмёт с собой только Свейна (оруженосца), того мальчика, с которым они в детстве играли. Свейн вырос и стал его оруженосцем, как и мечтал.

— И не показывай глаза, — добавил он. — Голубые — это сразу выдаст.

Бьёрн переоделся в грубую шерстяную куртку и поношенные штаны, натянул капюшон, закрывающий лицо, и вышел через ворота для слуг. Свейн шёл рядом, нервно оглядываясь.

Свейн оглянулся на стражников у ворот и спросил, понизив голос:

— А если кто-то нападёт на нас?

Бьёрн натянул капюшон глубже:

— Не бойся, Свейн. И называй меня просто Бьёрном.

Свейн кивнул, но голос всё ещё дрожал:

— Хорошо, ваше высочество…

Он тут же спохватился, покраснел.

— То есть… простите, Бьёрн. Просто для меня непривычно звать вас по имени.

— Брось, Свейн. Мы с тобой вместе выросли, а ты до сих пор не можешь меня по имени назвать.

Свейн ответил виновато:

— Не могу, — сказал он. — Не получается.

Бьёрн махнул рукой:

— Ладно. Идём.

Он первым шагнул на скользкие ступени. Свейн двинулся следом, то и дело оглядываясь.

Они миновали внешние стены и оказались в Нижнем Городе.

---

2. Нижний Город

Нижний Город встретил их запахом — тяжёлым, многослойным. Пахло рыбой, которую чистили прямо на лотках, навозом, смешанным с грязью, кислой капустой из бочек и дымом от очагов, где жгли всё подряд: торф, сухие ветки, старую мебель. К этому примешивалась сладковатая вонь нечистот из сточных канав.

Улицы Нижнего Города были узкими и кривыми, словно их проложили пьяные землемеры. Дома лепились друг к другу — старые, глиняные, в два-три этажа, с плоскими крышами, на которых сушили тряпьё. Стены кое-где треснули, из щелей торчала солома. Окна маленькие, без стёкол — затянуты бычьим пузырём или заткнуты тряпками. Двери покосились, пороги вытоптаны до блеска. Местами дома наклонялись так, что крыши почти касались соседних, и в таких переулках солнце не заглядывало никогда.

Люди жили обычной жизнью: женщины полоскали бельё в корытах, мужчины чинили снасти или таскали мешки с углём, дети бегали босиком по грязи. Все куда-то спешили, кричали, торговались, ругались. Бьёрн никогда не видел столько лиц сразу — сотни, тысячи, и каждое было разным.

— Здесь рынок, — сказал Свейн, указывая на площадь. — Если что-то нужно, ищите здесь.

Они пошли через рынок. Бьёрн смотрел на лотки: рыба, овощи, старая одежда, гвозди, горшки, свечи, хлеб, яблоки. Торговки перекрикивались, хватали за рукава, зазывали:

— Эй, парень, купи яблоки! Свежие!

— Парень, глянь на это ожерелье! Всего три медяка!

Бьёрн шёл, стараясь не смотреть никому в глаза. Он чувствовал себя чужим — не потому, что боялся, а потому, что не знал языка улицы. Как вести себя, когда женщина хватает за рукав? Как отвечать, когда кто-то толкает в спину? Он не умел быть простым человеком.

---

3. Встреча

Они завернули в переулок, где пахло свежим хлебом. Из открытой двери пекарни тянуло теплом и дрожжами. Бьёрн остановился, вдохнул.

— Вот как пахнет жизнь. В замке пахнет смертью. А здесь — хлебом.

— Не только хлебом, — хмыкнул Свейн, кивая на сточную канаву.

Бьёрн шагнул, чтобы обойти лужу, и в этот момент из дверей ближайшего дома вышла девушка. Она несла корзину с луком — выскочила быстро, не глядя по сторонам, и врезалась прямо в принца.

Луковицы покатились по мостовой. Девушка охнула, присела, начала собирать, бормоча:

— Простите, господин, я не…

— Я не господин, — сказал Бьёрн, наклоняясь, чтобы помочь.

Девушка подняла голову. У неё было круглое, румяное лицо, нос картошкой, глаза серые, а волосы — густые русые, заплетённые в толстую косу, перетянутую кожаным ремешком. Она не была красавицей в том смысле, который вкладывали в это слово придворные. Но в её лице было что-то живое, настоящее, чего Бьёрн никогда не видел в замке. Она улыбалась — не слугам, не лордам, а просто так, потому что день был тёплый и лук для похлёбки будет свежим.

— Спасибо, добрый человек, — сказала она, забирая лук из его рук. — Вы местный? Я вас раньше не видела.

— Нет, я… приехал из северных деревень.

— А-а, вот почему одежда неказистая, — она не обижала, просто констатировала. — Меня зовут Лисса. Я здесь живу. А вы?

— Бьёрн.

— Странное имя. Как у Принца, — она усмехнулась. — Только Принц не ходит в драной куртке и не подбирает лук на мостовой.

Бьёрн почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются. Он почти улыбнулся — впервые за долгое время.

— Приходите вечером на поварню (замковую кухню), — сказала Лисса. — Я работаю в замке, помогаю поварам. Могу угостить вас горячим. А то вы худой, как доска.

— Спасибо. Я приду, — ответил Бьёрн

Он сдержал слово и вечером пришёл.

---

4. Поварня

Поварня находилась в нижнем этаже, между Чёрной и Восточной башнями. Это было огромное помещение с низкими сводами (потолками), в которых закоптились сотни лет копоти. Вдоль стен — каменные очаги, в которых одновременно жарили, варили и пекли. Жар от огня был такой, что через час любой чужак выбегал на улицу глотнуть холода. Но Бьёрн привык — он приходил сюда в сумерках, когда повара заканчивали работать и оставались только дежурные.

Лисса обычно сидела у дальнего очага, чистила картошку или резала лук. Бьёрн садился на перевёрнутое ведро рядом, и они разговаривали.

Она рассказывала о своей жизни — просто, без жалоб. О мельнице отца в деревне Нижние Криницы, о том, как речка Мокша летом мелеет, а весной разливается и затапливает огороды. О гусях, которые щиплют её за ноги, когда она выходит кормить их утром. О матери, которая пекла хлеб раз в неделю и всегда отламывала ей самый большой кусок — «потому что ты моя помощница». О замке: как повар Ранульф ругается, когда пригорает каша, как девушки-суломойки сплетничают по ночам, и как иногда из винного подвала доносится странное журчание — «наверное, духи».

Бьёрн слушал. Впервые в жизни ему не хотелось перебивать, анализировать, искать скрытый смысл. Просто слушать. Голос Лиссы был тёплым, как тот хлеб, который она иногда давала ему с собой — ломоть ржаного, с хрустящей коркой.

—А у вас? — спросила она однажды. — Вы из северных деревень. У вас есть семья?

— Есть, — ответил Бьёрн. — Отец. Он… строгий. Мать умерла.

— Простите. Я не знала.

— Ничего. Она была… далёкой. Как эти звёзды.

Он указал в узкое окно, где виднелось вечернее небо.

— Звёзды далёкие, но красивые, — сказала Лисса. — Ваша мать, наверное, была красивая?

— Да.

— Вы похожи на неё?

— Не знаю. Глаза — нет. Глаза у меня отцовские.

Лисса посмотрела ему в глаза. Они были голубые, яркие — даже в полумраке поварни заметно. Она невольно отшатнулась.

— Какие у вас глаза, — прошептала она. — Как у медведя на флаге.

Бьёрн молчал. Он забыл надеть капюшон.

— Вы не из северной деревни, — тихо сказала Лисса. — Вы из замка. Вы…

— Не бойся, — перебил он. — Я не сделаю тебе плохо. И прошу — не говори никому. Я хочу быть просто человеком. Хотя бы здесь.

Лисса долго смотрела на него. Потом молча кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Буду звать вас Бьёрн. Просто Бьёрн.

---

5. Первая нежность

С того вечера Бьёрн стал приходить в поварню почти каждый день. Он помогал Лиссе чистить лук, носил дрова, иногда даже неловко и неумело месил тесто. Повара удивлялись, но Ранульф, старый ворчун с лицом в шрамах от ожогов, махнул рукой: «Лишние руки — не лишние». И не задавал лишних вопросов.

Лисса научила Бьёрна тому, чему не могли научить старый воин Велон или учительница Астрид. Она показала, как разжечь очаг одной спичкой. Как проверить, не испортилась ли мука. Как чистить рыбу, чтобы не пораниться. Как печь хлеб — «главное, тесто не перебить, а то хлеб станет жёстким».

— Зачем Принцу печь хлеб? — смеялась она.

— А зачем принцу или королю, уметь убивать? — отвечал Бьёрн. — И то, и другое — ремесло.

Лисса не понимала, но не перечила. Она чувствовала в нём что-то сломанное, но не лезла с жалостью — просто была рядом. И это было важнее.

Однажды вечером, когда поварня опустела и в очаге догорали угли, Лисса подошла к нему близко. Так близко, что он почувствовал запах её волос — запах хлеба и дыма.

— Бьёрн, — сказала она тихо. — Вы когда-нибудь целовались?

— Нет, — ответил он.

— Я тоже.

Она наклонилась и поцеловала его — быстро, робко, губами, пахнущими дрожжами. Бьёрн замер, потом положил руку ей на плечо. Её плечо было тёплым. Он не хотел отпускать.

Они стояли так посреди пустой поварни. Лисса уткнулась ему в грудь, и он обнял её — неуклюже, но крепко.

— Ты такой странный, — прошептала она. — Ты как изо льда. Но внутри тебя, кажется, есть что-то. Что-то, что не даёт тебе замёрзнуть насмерть.

— Может быть, это ты, — сказал Бьёрн.

Она улыбнулась. Поцеловала его ещё раз — в губы, медленно, словно прощаясь. И вышла из поварни.

Бьёрн остался стоять у очага. В темноте, под треск догорающих углей, он чувствовал тепло на губах и странную, щемящую нежность в груди. Не любовь — нет. Но что-то, что могло бы ею стать.

---

6. Прощание

Но этой нежности не суждено было продлиться долго.

Через месяц на поварню пришёл новый человек — Торкель, старший сын кузнеца, которого все звали «Большой Торкель». Ему было семнадцать, ростом он уже тогда перерос отца на голову. Руки — в цыпках, в мозолях, в мелких ожогах. Лицо простое, доброе, с ямочками на щеках, когда улыбался. Он пришёл чинить сломанную жаровню и сразу заметил Лиссу.

Она тоже заметила его. Бьёрн видел это — как она смотрит на Торкеля, как краснеет, когда он заговаривает с ней. Внутри что-то кольнуло. Не ревность — скорее холодное понимание: «Я — Принц. Она — дочь мельника. Торкель — кузнец. Она будет с ним. С ним — лучше».

Прошла неделя, когда Лисса отвела Бьёрна в сторону.

— Бьёрн, — начала она, теребя край фартука. — Вы знаете, Торкель… он попросил моего отца… хочет посвататься. И отец согласился.

— Ты будешь счастлива? — спросил Бьёрн.

— Я… не знаю. Он хороший. Добрый. И руки золотые — прокормит. А вы… вы принц. Вы не можете быть с такой, как я. Даже если бы хотели.

— Я хочу, — ответил Бьёрн.

Лисса подняла глаза. В них стояли слёзы.

— Тогда это ещё больнее, — сказала она. — Простите. Я не могу ждать того, кто никогда не будет моим.

Она поцеловала его в щёку и ушла.

Свадьбу сыграли через месяц. Бьёрна на ней не было — он не мог бы сидеть среди лордов и крестьян и улыбаться. Вместо этого он пришёл на поварню ночью, когда все спали. Постоял у очага, провёл рукой по столу, за которым они сидели. Потом нарезал хлеба, намазал мёдом и съел. Хлеб был пресным, мёд — приторным.

Он жевал и думал: «Вот что я запомню: мука на её ладони, запах её волос, её голос. И больше ничего».

---

7. Урок

Торкель, узнав, что Бьёрн бывал на поварне до свадьбы, ни о чём не спросил. Он вообще был молчаливым. Только однажды, встретив принца в переходе, сказал:

— Я буду заботиться о ней. Клянусь.

— Знаю, — ответил Бьёрн.

Они не стали друзьями — нет. Но уважение осталось. И много лет спустя, когда Торкель стал главным кузнецом Нордвига и выковал для Бьёрна тот самый меч из нордвигской стали, они вспомнили этот разговор. Каждый о своём.

А Бьёрн запомнил другое: Лисса была первым человеком, который увидел в нём не принца, не наследника, не «голубоглазого медведя». Она увидела юношу, который боится замёрзнуть. И это воспоминание, как сладкий сон, осталось с ним навсегда.

---

8. Возвращение

Той весной Бьёрн вернулся к обычной жизни. Тренировки, советы, поручения отца. Но он стал чуть мягче, чуть внимательнее к тем, кто ниже его по положению. Эйнар заметил это не сразу. Однажды, когда они остались вдвоём на плацу, Эйнар присел на скамью, наблюдая, как Бьёрн тщательно протирает учебный меч тряпицей и сказал:

— Ты изменился, принц.

Бьёрн ответил, не поднимая головы:

— Я повзрослел.

— Повзрослел? — он покачал головой. — Нет. Ты стал мягче. Раньше ты ни на кого не смотрел, кроме лордов и врагов. А теперь задерживаешь взгляд на простых людях.

Бьёрн ответил, немного помолчав:

— Может, я просто устал быть камнем.

Эйнар встал, подошёл ближе:

— Или влюбился.

Бьёрн не ответил, только дёрнул плечом. Эйнар усмехнулся, хлопнул его по плечу и ушёл, насвистывая.

Отец, король Магнус, тоже заметил перемену. Однажды за ужином он долго смотрел на сына, не говоря ни слова. Потом встал и вышел из трапезной. Бьёрн не знал, что думал старый король. Но ему показалось, что в отцовском взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Ночью Бьёрн стоял у окна, глядя на звёзды. Он думал о Лиссе, о Торкеле, о хлебе, который пахнет жизнью. На душе было тихо — не больно, не холодно. Просто тихо.

— Может, и не надо ничего больше, — сказал он себе.

Звёзды не ответили. Но ему и не нужен был ответ. Он отвернулся от окна и лёг спать.

---

Конец главы 4.

---

ГЛАВА 5. ПЕРВОЕ ТЕПЛО

Сторгард, замок Феллберг. Лето.

Четыре года, отделившие Бьёрна от встречи с Лиссой, превратили юношу в молодого мужчину. Ему исполнилось восемнадцать — он дорос до отцовского плеча, плечи стали шире, руки — сильнее. Каждодневные тренировки с Велоном сделали своё дело: он мог держать меч часами, не чувствуя усталости, и его удары стали такими же рублеными, как у отца. Но внутри он оставался тем же — замкнутым, холодным, наблюдающим.

Лисса давно жила с Торкелем (кузнецом, своим мужем), родила ему двоих детей, и Бьёрн почти не вспоминал о ней. Только иногда, проходя мимо поварни и вдыхая запах свежего хлеба, он на секунду останавливался — и шёл дальше.

Однако чувство, что он живёт не своей жизнью, становилось всё сильнее. Ему казалось, что настоящая жизнь — там, за стенами замка. В Нижнем Городе, где люди смеялись, ругались, торговали, любили. Но он не мог просто так взять и уйти. Он был единственным наследником короля Магнуса. Династия держалась на нём. Если бы он исчез — началась бы борьба за трон, и Нордвиг захлебнулся бы в крови.

Эта мысль сковывала его как кандалы.

---

1

Король Магнус по-прежнему правил твёрдо, но здоровье его начало сдавать. Старая рана, полученная в молодости в стычке с болотной тварью, иногда напоминала о себе глухой болью. Однако он не показывал слабости ни на советах, ни на людях. Бьёрн видел это, но молчал. Не время было напоминать отцу о старости.

Его жизнь была расписана по часам. Утром — молитва, потом завтрак в одиночестве отец уже заседал с советниками, потом тренировки, потом уроки с Астрид (старой учительницей), потом присутствие на советах, потом вечерняя стража, потом снова тренировки. Спать он ложился поздно, часто без сна ворочался на медвежьей шкуре.

Однажды, когда он стоял на крепостной стене, к нему подошёл Эйнар — молодой капитан стражи. Эйнар был рыжим, веснушчатым, с дерзкой улыбкой.

— Принц, — сказал он, опираясь на копьё. — Ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Отдыхаю, — ответил Бьёрн.

— Не похоже. Ты как натянутая тетива. Смотри, лопнешь.

— Я не лопну.

— Все так говорят. А потом — бах. — Эйнар развёл руками. — Знаешь, что тебе нужно?

— Что?

— Расслабиться. Сходить в праздный дом. Или в прачечную. Там есть одна девица — Марта. Она необыкновенная.

Бьёрн посмотрел на него холодно.

— Не твоё дело.

— Как скажешь, — Эйнар усмехнулся и ушёл.

Но слова засели.

Марта

Идея пришла не сразу. Бьёрн не хотел искать утешения в объятиях незнакомки. Но однажды летом, в середине июля, когда жара стояла такая, что даже камни замка трескались, он случайно забрёл в прачечную — ту самую, о которой говорил Эйнар.

Прачечная находилась в подвале Восточной башни — низкое, длинное помещение с каменными чанами (большими ёмкостями для воды), в которых круглосуточно кипела вода. Пар клубился под сводом, оседая на стенах каплями. Пахло щёлоком, мыльным раствором из золы, мокрым бельём, потом и мылом. Вдоль стен стояли деревянные корыта.

Бьёрн спустился по узкой лестнице, ища выход к конюшням — он ошибся дверью. Но вместо того, чтобы сразу уйти, остановился на пороге.

Девушка стояла спиной к нему, наклонившись над корытом. Она напевала простую песню. Бьёрн не видел её лица.

— Вы что-то потеряли? — спросила она, не оборачиваясь.

— Откуда вы знаете, что я здесь? — удивился Бьёрн.

— Слышу дыхание. И от вас пахнет кожей — как от седла. Только принцы и стража так пахнут. А стражники не ходят в прачечную без дела.

Она обернулась. Ей было двадцать два года — полная, широкобёдрая, с большой грудью, которую едва удерживал выцветший лиф. Лицо простое, крестьянское, с веснушками на носу. Она вытирала руки о передник и смотрела на Бьёрна без страха — скорее с любопытством.

— Я Марта, — сказала она. — Старшая прачка. А вы — принц Бьёрн. Я знаю вас по глазам.

— Я не принц, когда я здесь.

— Ладно. Тогда просто человек, ты хочешь пить? Вода здесь есть, но тёплая и мыльная.

— Не надо. Я пойду.

Он повернулся, но она окликнула:

— Погоди. Ты когда-нибудь был с женщиной?

— Нет.

— А хочешь?

— Не знаю.

— Если не знаешь, надо попробовать.

Бьёрн не нашёл, что ответить. Марта взяла его за руку — грубой, горячей ладонью — и повела в дальний угол, за стопки чистого белья.

— Не бойся, — сказала она. — Я всё сделаю.

---

3. Первая близость

Она постелила на каменный пол несколько простыней. Бьёрн стоял, не зная, что делать.

— Ты никогда не раздевался при женщине? — спросила Марта.

— Нет.

— Тогда смотри.

Она раздела его сама — без смущения, без спешки. Бьёрн стоял бледный, худощавый, с выступающими рёбрами. Она провела ладонями по его плечам, груди.

— Худой, — сказала она. — Но жилистый.

Она скинула свой передник, стянула платье через голову и осталась в тонкой льняной рубашке, которая почти ничего не скрывала. Бьёрн смотрел на её тело — полное, мягкое, и впервые в жизни увидел грудь женщины. Грудь была огромной, тяжёлой, с тёмными сосками, которые затвердели от прохлады и возбуждения. От вида у него перехватило дыхание.

Марта заметила его взгляд, усмехнулась.

— Нравится? Не стесняйся. Трогай.

Она взяла его руку и положила себе на грудь. Пальцы Бьёрна утонули в мягкой, тёплой плоти. Он сжал — грудь подалась, сосок упёрся в ладонь. Марта тихо выдохнула, придвинулась ближе, и её груди прижались к его телу.

— Окунись в них, — прошептала она и, взяв его голову обеими руками, прижала его лицо к своей груди. Бьёрн уткнулся в горячую, пахнущую мылом и потом кожу, чувствуя, как сосок касается его щеки. Он замер, но Марта не отпускала.

— Дыши, — сказала она. — Привыкай.

Она погладила его по волосам, прижимая всё крепче. Бьёрн обхватил губами её сосок, лизнул. Марта застонала, откинула голову.

— Да… вот так. Не бойся.

Она толкнула его на простыни, нависла сверху. Её груди нависли над его лицом, и она снова опустила их ему на рот. Бьёрн втянул сосок в рот, сосал, покусывал, а Марта двигала бёдрами, тёрлась о его пах.

Потом она скользнула вниз, стянула с него штаны. Бьёрн был твёрдым. Марта усмехнулась, погладила его член, накрыла собой и медленно опустилась.

Бьёрн замер — внутри было тесно, горячо, влажно. Марта двигалась сама, задавая ритм, сжимая его бёдрами. Её груди колыхались перед его глазами, и она снова наклонилась, прижала их к его лицу.

— Лижи, — приказала она. — Не останавливайся.

Бьёрн лизал, покусывал, а она стонала всё громче. Потом она схватила его руки и положила себе на талию.

— Помогай. Не лежи.

Бьёрн начал двигаться навстречу, неуклюже, но всё быстрее. Марта вскрикнула, откинулась назад. Тогда он сам перевернул её, вошёл глубже. Она обхватила его ногами. Всё смешалось — пот, запахи, стоны.

После он лежал на спине, тяжело дыша. Марта гладила его по плечу.

— Ну как?

— Не знаю, — честно ответил он. — Моё тело было здесь. А я — где-то снаружи.

Она понимающе кивнула.

---

4. Герда

Через несколько дней Бьёрн снова почувствовал странный голод. Не по еде, не по сну — по чужому теплу. Он не хотел думать о том, что это значит. Просто искал.

Он задержался в поварне после ужина, когда девушки убирали посуду. В полумраке, пахнущем дымом и кислой капустой, он увидел Герду. Ей было девятнадцать — русая, с длинной косой и бледным, чуть рябым лицом. Она работала на поварне второй год, была молчаливой и нелюдимой. Говорили, что она из сирот, привезли из сожжённой деревни.

Бьёрн подошёл, когда она выносила помои.

— Ты не боишься меня? — спросил он.

Герда подняла глаза. Серые, светлые,

— А чего бояться? Вы — принц. Если захотите сделать плохо — сделаете. Я не могу помешать.

— А если я не хочу делать плохо?

— Тогда чего вы хотите?

Бьёрн не ответил. Он взял её за руку — узкую, холодную, с обломанными ногтями. Она не отдёрнула.

— Пойдём, — сказал он.

В кладовой, за мешками с мукой, было темно и тихо. Пахло зерном и плесенью. Герда не плакала, не спрашивала — она просто стояла, опустив голову, и ждала.

Бьёрн обнял её. Тело её было худым, острые ключицы торчали из-под грубой рубахи. Она не прижималась к нему, но и не отталкивала.

Он расстегнул её рубаху, обнажив грудь — аккуратную, среднего размера, с бледными сосками, похожими на бутоны. На мгновение Бьёрн вспомнил огромные груди Марты, которые он тискал и целовал в прачечной. Те были тяжёлыми, горячими, они давили на него, заставляли задыхаться. А эти — нежные, и ему нравились и те, и другие. Но сейчас, с Гердой, он чувствовал себя не так, как тогда. Не как ученик, которого учат. А как мужчина, который сам решает, что делать.

Он наклонился, взял её сосок в рот, провёл языком. Герда вздохнула, запрокинула голову. Бьёрн целовал её грудь, проводил ладонями по спине, спустился ниже, к бёдрам. Она не сопротивлялась, но и не помогала — просто позволяла.

Он уложил её на мешки, раздвинул ей ноги и вошёл — медленно, почти нежно. Внутри было сухо, тесно, но он не торопился. Герда молчала, только иногда вздыхала. Бьёрн двигался плавно, глядя на её закрытые глаза, на то, как её грудь колышется в такт.

После того, как всё кончилось, он не сразу вышел. Лежал на ней, чувствуя, как бьётся её сердце. А потом откатился на спину и уставился в потолок.