Чужое небо. Том 4. Смоленский рубеж

Он помолчал.

— Я хочу, чтобы вы жили. Поэтому слушайте командиров. Делайте, что они скажут. И помните — мы делаем одно дело. Мы защищаем друг друга.

Он замолчал. Кто-то из новобранцев сглотнул. Кто-то кивнул. Рыжий пулемётчик смотрел на него не отрываясь — широко раскрытыми глазами, в которых уже не было вчерашнего страха. Только напряжение.

— По местам. Ждём.

Люди разошлись.

Алексей остался стоять. ИБИ беззвучно вывел на внутреннюю сетчатку схему обороны. Зелёные точки — свои. Красные области — вероятное появление противника. Синие линии — сектора огня.

— Всё готово, — доложил ИБИ. — Ложные позиции замаскированы. Фугасы установлены. Связь между группами проверена. Противотанковые расчёты на местах.

— Сколько ждём?

— По данным акустического сканирования, немецкие передовые отряды в семи километрах к юго-западу. Скорость снижена из-за погоды. Вероятное время контакта — через четыре-шесть часов.

— Хорошо.

Алексей пошёл проверять позиции.

У Громова — пулемётчики. Старшина объяснял новичку, как менять диск под огнём. Показывал медленно, терпеливо, будто учил собственного сына. Новичок слушал, кивал, но руки его дрожали. Громов это видел, но не говорил ни слова. Просто положил свою тяжёлую ладонь ему на плечо — и руки перестали дрожать.

У Синицына — миномётчики. Сами миномётов у них почти не было — один, тот, что дал Одинцов. Но Синицын учил их рассчитывать поправки на ветер, на дальность, на рельеф. По камушкам, по палочкам, по обрывкам бумаги.

У Логинова — сапёры. Они ползали по мокрому грунту, проверяя провода, ведущие к фугасам. Логинов матерился вполголоса — не со зла, а по привычке.

Всё было в работе. Тяжёлой, грязной, нужной.

К трём часам дня небо снова затянуло. Ветер усилился, и Алексей понял — дождь пойдёт опять. Это было и плохо, и хорошо. Плохо — промокшие солдаты быстрее устают. Хорошо — в такую погоду немецкая авиация не поднимется. А без авиации немцы теряют главное преимущество.

Он уже хотел вернуться в штаб, когда ИБИ резко пискнул в виске.

— Внимание. Зафиксировано движение на юго-западном направлении. Дистанция четыре километра. Характер — разведывательный. Группа до двадцати человек, лёгкое вооружение, возможно, мотоциклы.

Алексей замер.

— Разведка?

— Вероятность высокая. Они хотят оценить вашу оборону перед основным ударом.

Сердце ударило в грудь — не от страха, от адреналина. Того самого, холодного, знакомого, который он знал ещё по мостику «Варяга». Только там, в космосе, он приходил перед гиперпространственным прыжком. А здесь — перед первым настоящим боем его батальона.

Он поднял руку и дал сигнал. Два коротких свистка.

Ветераны поняли сразу. Громов уже был у пулемёта. Бурцев разворачивал башенку «Кулака». Логинов проверял подрывную машинку. Новобранцы замерли — кто побелел, кто судорожно сжал винтовку, кто перекрестился.

— Спокойно, — сказал Алексей, проходя мимо них. Голос звучал ровно. — Это разведка. Небольшая группа. Мы их пропустим к ложным позициям, там встретим. Никто не стреляет без команды. Ждём.

Он лёг за бруствер на командном пункте и поднял бинокль.

Сквозь серую пелену тумана он увидел их. Двенадцать мотоциклов с колясками. Они двигались по дороге осторожно, с остановками. Впереди — головной дозор, за ним основная группа. На мотоциклах сидели солдаты в серо-зелёных плащ-палатках, с автоматами наготове. Два мотоцикла остановились на опушке. Водители слезли, достали бинокли.

— Правильно, смотрите, — прошептал Алексей. — Смотрите на ложные позиции. Верьте этому.

Немцы осматривали позиции минут десять. Потом один из офицеров поднял руку, и колонна двинулась дальше. Прямо на ложные окопы.

— Заходят, — тихо сказал Громов, подползая к Алексею. — Умно. Хотят прощупать и уйти.

— Не уйдут.

Немцы подошли на триста метров. Двести. Сто пятьдесят. Они уже видели мешки с песком, пулемётные гнёзда, фигуры манекенов в шинелях. Офицер снова поднял руку. Колонна остановилась. Немцы спешились, начали рассредоточиваться.

— Логинов, — передал Алексей по цепочке. — Готовность. Только после моего сигнала.

— Понял, командир.

Немцы пошли вперёд. Осторожно, перебежками, прикрывая друг друга. Опытные. Обученные. Но они не знали, что их ждёт.

— Дистанция сто метров, — доложил ИБИ. — Пора.

Алексей поднял руку и резко опустил.

Красная ракета взлетела в серое небо.

На дороге рвануло. Первый фугас Логинова сработал идеально — два мотоцикла с водителями исчезли в клубах дыма и грязи. Осколки ударили по остальным. Через секунду рванул второй. Третий. Земля вздыбилась, и немецкая разведгруппа перестала существовать как организованная единица.

Из леса ударил пулемёт Громова. Короткими очередями — срезая тех, кто пытался отползти. С другой стороны открыли огонь винтовки. Петренко со своей группой работал методично, не торопясь, выцеливая каждую цель.

Немцы заметались, пытаясь укрыться за мотоциклами. Но мотоциклы — плохое укрытие от пуль.

Офицер разведгруппы — высокий, с железным крестом на груди — попытался организовать оборону. Поднялся, закричал что-то по-немецки.

Алексей нажал на спуск.

Мосинка дёрнулась в плече. Офицер упал.

Но тут случилось то, чего не было в планах.

Из-за разбитого мотоцикла поднялся немец — молодой, с автоматом. Он был ближе, чем должен был быть — фугас не достал его. ИBI не успел перестроить траекторию — Алексей уже целился в офицера.

Выстрел.

Пуля прошла мимо. Немец нажал на спуск.

Рядом с Алексеем взвизгнуло. Он обернулся.

Рыжий пулемётчик — тот самый, перспективный, которого ИБИ отметил ещё вчера — сидел, прижав руки к груди. Между его пальцами текла кровь. Тёмная, густая. Он смотрел на Алексея удивлёнными глазами, будто спрашивая: что это?

— Санитара! — крикнул Алексей.

Но рыжий уже оседал. Глаза его стекленели. Он открыл рот — и захлебнулся кровью.

Громов выстрелил в немца. Тот упал.

Бой длился ещё минут пять. Когда последний выстрел стих, над полем повисла тишина. Только дождь снова начал моросить — мелкий, злой, равнодушный.

Алексей подошёл к рыжему.

Парень был мёртв. Молодой, может, девятнадцати лет. С медальоном в кармане — Алексей достал его дрожащими пальцами. Внутри — бумажка, наскоро написанная карандашом: «Мать, не плачь. Я вернусь. Твой Ваня».

Не вернулся.

— Потери с нашей стороны — один убитый, двое раненых, — доложил ИБИ. — Потери противника — двадцать два убитых. Время боя — одиннадцать минут.

Алексей сжал медальон в кулаке. Бумага внутри была тёплой от его тела. Ещё минуту назад — живой.

— Командир? — Громов подошёл, хромая. — Мы его...

— Похороним. На позициях. Рядом с теми, кого потеряли у Борисова.

Он выпрямился. Посмотрел на новобранцев. Те стояли, глядя на мёртвого рыжего. Кто-то отвернулся — и его вырвало. Кто-то просто смотрел, не мигая. Бледный паренёк из Рязани сжимал винтовку так, что костяшки побелели.

Алексей подошёл к ним.

— Это война, — сказал он тихо. — Вы видели, что мы сделали с этой группой. Теперь вы знаете, что такое настоящий бой. Запомните это. Запомните запах. Запомните, как падают люди. Запомните, как вы стреляли в живых. Потому что завтра их придёт больше. И они будут злее.

Он помолчал.

— Но вы не побежали. Вы стреляли. Вы сделали то, что должны были. Завтра будет труднее. Но теперь вы знаете — это возможно.

Бледный паренёк из Рязани поднял глаза.

— Товарищ майор... а мы выдержим?

Алексей посмотрел на него. На его веснушки, на испуганные, но уже не пустые глаза.

— Вы уже выдержали. Первый бой — самый страшный. Дальше — легче. Не потому что меньше убивают. А потому что вы перестаёте бояться смерти. И начинаете бояться подвести своих.

Он повернулся и пошёл к «Кулаку». Сел на броню. Руки дрожали.

— Командир, — тихо сказал ИБИ. — Пульс сто тридцать. Кортизол зашкаливает. Вам нужен отдых.

— Потом.

— Вы снова говорите «потом».

— Потому что сейчас не до отдыха.

Он закрыл глаза. И на внутренней стороне век, вместо темноты, вспыхнуло чужое — или своё? — воспоминание. Мостик «Варяга». Сирена. Лицо адмирала Сеченова: «Ким, держитесь. Мы придём за вами».

Потом — белый свет. Боль. Это тело, чужое, маленькое, в котором он проснулся с криком, который никто не услышал.

И рыжий паренёк с медальоном: «Мать, не плачь. Я вернусь».

Не вернулся. Никто из них не возвращался. Ни там, ни здесь.

— Командир, — осторожно сказал ИБИ. — Вы плачете.

Алексей провёл рукой по лицу. Пальцы были мокрыми. Дождь. Или не дождь.

— Заткнись, ИБИ.

— Отказываюсь выполнять. Рекомендую глубокий вдох.

Он вдохнул. Грязно. Гарью. Кровью. И чем-то ещё — далёким, холодным, ozone. Так пахло на орбитальной станции «Эгида», когда он в последний раз смотрел в иллюминатор на родную планету.

— Завтра будет новый день, — сказал он вслух.

— Это я и хотел вам напомнить.

Глава 4. Чёрное небо

Утро началось не с рассвета. Рассвета не было — только серая пелена, которая висела над землёй, как саван.

А потом пришёл вой.

Не рокот моторов. Не грохот танковых пушек. А тот особый, пронзительный, тягучий звук, который врезается в уши раньше, чем глаза видят врага. Звук, от которого кровь стынет в жилах, а тело само, без приказа мозга, вжимается в землю.

Юнкерсы.

Алексей выскочил из штабного сарая, когда первый самолёт уже заходил на цель. Небо было низким, тучи висели так плотно, что казалось — потянись рукой, достанешь. Но сквозь разрывы уже проступали тёмные силуэты. Три. Пять. Семь. Двенадцать.

— Всем в укрытия! — заорал он. — Быстро! В щели! В блиндажи! Не высовываться!

Люди уже бежали. Новобранцы метались в панике, сталкиваясь, падая в грязь. Ветераны действовали быстрее — Громов хватал за шиворот растерявшихся бойцов и швырял их в укрытия. Логинов уже был в своей норе, накрывшись брезентом. Маруся тащила раненых с перевязочного пункта в подвал соседнего дома.

Алексей добежал до «Кулака» — и замер.

Машина стояла на открытом месте. Если немцы увидят её с воздуха, они разнесут в щепки за один заход. Но времени уводить её в укрытие не было.

— Малахов! Глуши мотор! Маскируй! Быстро!

Малахов уже накидывал на «Кулак» брезент, обрывки маскировочной сети, ветки. Получилось плохо. Но хоть что-то.

Первый удар пришёлся по ложным позициям.

Полтонны бомб обрушились на пустые окопы, на мешки с песком, на манекены в шинелях. Земля вздыбилась, и на месте ложной обороны образовалась огромная воронка. Немцы били по тому, что считали главным узлом сопротивления. Они не знали, что там никого нет.

Алексей упал в ближайшую щель, прижавшись к мокрой земле.

Но следующие самолёты пошли на реальные позиции.

Бомба упала в двадцати метрах. Ударная волна ударила так, что заложило уши, а в голове зазвенело. Земля вздрогнула, и щель осыпалась, засыпав его по грудь. Он откашлялся, вытер лицо, выглянул.

То, что он увидел, заставило сердце сжаться.

Юнкерсы шли второй волной. Они пикировали на северный участок, где стояли пулемётные гнёзда Громова. Одно из них исчезло. Просто исчезло, как будто его никогда не было. Вместе с бойцами. Вместе с оружием. Вместе с мешками песка. На его месте зияла чёрная воронка, из которой поднимался дым.

— Громов! — заорал Алексей.

Ответа не было.

Следующая бомба упала у штабного сарая. Деревянное здание разлетелось в щепки. Карты, документы, рации — всё смешалось с землёй и деревом. Там, где ещё минуту назад был его штаб, теперь горела груда обломков.

Алексей рванулся вперёд, перебегая от воронки к воронке. Пули не свистели, снаряды не рвались. Только бомбы. Они падали с мерзким воем, взрывались, поднимая столбы чёрного дыма и грязи.

— ИБИ, где Громов? — мысленно спросил он.

— Объект не отвечает. Вероятно, в укрытии, но связь прервана.

— Найди его!

— Пытаюсь. Командир, третья волна заходит на цель. Рекомендую укрыться.

Но укрыться было некуда.

Третья волна пришла через пять минут.

Немцы поняли, что первый удар пришёлся по пустым позициям. Теперь они били по настоящим. По лесу, где стояли миномёты Синицына. По болоту, где засели наблюдатели. По дороге, где Логинов заложил фугасы.

Одна из бомб упала прямо на санитарный пункт.

Алексей увидел это. Он видел, как дом, где Маруся перевязывала раненых, просто исчез в клубах дыма и огня. Кирпичи разлетелись в стороны, крыша обрушилась.

— Маруся! — крикнул он и побежал туда.

Но добежать не успел. Вторая бомба легла совсем рядом. Ударная волна отбросила его в сторону. Он упал, ударился головой о бревно, и мир на секунду потемнел.

— Командир! — голос ИБИ прорвался сквозь шум в ушах. — Вы в сознании?

— Да... — прохрипел он. — Да, я в порядке.

— Рассечённая бровь. Ушиб плеча. Возможна лёгкая контузия. Вам нужно в укрытие.

— Мне нужно к своим.

— Вы не сможете помочь им, если погибнете сами.

Он заставил себя подняться. Голова кружилась, в ушах звенело, но он пересилил слабость. Он видел, как горят окопы, как люди мечутся в дыму, как кто-то пытается вытащить раненых из-под обломков.

Это был хаос. Полный, абсолютный хаос.

— Всем к командному пункту! — заорал он. — Собираться у командного пункта!

Но его голос тонул в грохоте взрывов. Никто не слышал.

Он побежал к центру обороны. На бегу видел обломки, трупы, оружие, разбросанное по грязи. Видел, как один из новобранцев — бледный паренёк из Рязани — сидит на коленях и смотрит на товарища, у которого нет головы. Видел, как санитарка пытается перевязать раненого, у которого оторвана рука. Видел, как молодой боец стреляет в небо из винтовки, словно надеясь сбить самолёт.

— Спокойно! — кричал он. — В укрытия! Не высовываться!

Но бомбы всё падали.

Когда юнкерсы наконец ушли, наступила тишина.

Не та тишина, что бывает после дождя или перед сном. А та, которая приходит после смерти. Рваная, тяжёлая, пропитанная гарью и кровью.

Алексей стоял посреди того, что осталось от его батальона, и не мог поверить своим глазам.

От окопов почти ничего не осталось. Те, что были вырыты вручную, превратились в сплошные воронки. Те, что были укреплены брёвнами, сгорели. Пулемётные гнёзда исчезли. Миномётная позиция была разбита, и Синицын сидел на земле, глядя на развороченное орудие пустым взглядом.

Штабной сарай сгорел. Дом, где была Маруся, лежал в руинах. «Кулак» стоял на том же месте, но брезент был разорван, а боковой экран — пробит осколками.

Люди выползали из укрытий. Кто-то шёл, кто-то полз, кто-то не мог встать. Лица у всех были одинаковыми — серыми, грязными, с глазами, в которых застыл ужас.

— Громов! — крикнул Алексей.

Из дыма показалась фигура. Старшина шёл, прихрамывая, держась за плечо. Лицо его было в крови, но он был жив.

— Живой, — сказал Громов, подходя. — Почти живой, но живой.

— Потери?

Громов отвернулся.

— Не считал ещё. Но много. Очень много.

Алексей оглядел разбитые позиции, горящие остатки техники, дымящиеся воронки.

— Логинов?

— Здесь, — раздался голос из-под обломков. Сапёр вылез из-под груды досок, отряхиваясь. — Живой. Чёрт, чуть не кончился.

— Маруся?

Громов снова отвернулся.

— Я видел, как бомба упала на санитарный пункт. Я не знаю, выжила ли она.

Алексей побежал туда.

Он бежал через дым, через грязь, через обломки. Добежал до того места, где стоял дом, — и остановился.

Там, где была Маруся, теперь лежала гора битого кирпича и перекошенных досок. От дома остались только стены, и те были разбиты. Внутри горело.

— Маруся! — крикнул он.

Ответа не было.

Он схватил бревно и начал раскидывать обломки. К нему присоединились Громов, Логинов, ещё несколько бойцов. Они работали молча, быстро, отчаянно. Кирпичи, доски, куски штукатурки летели в стороны.

Десять минут.

Они добрались до подвала.

Там, внизу, среди обломков, лежали раненые. Те, кого Маруся не успела вытащить.

Среди них была и она.

Она лежала на спине, и лицо у неё было белое, почти прозрачное. Кровь сочилась из-под разорванной гимнастёрки — большой, тёмный пятно на груди. Глаза были закрыты.

— Маруся! — Алексей подхватил её и прижал к себе.

Она открыла глаза. Слабо, но открыла.

— Командир... — прошептала она.

— Я здесь. Я с тобой. Ты жива.

— Я знаю... — улыбнулась она. Слабо, криво. — Я не могу умереть. Кто же вас будет лечить...

Алексей почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и влажное. Он сдержался.

— Ты молодец. Ты спасла их.

— Я их не спасла... Я их не успела...

— Ты спасла. Ты спасла многих.

Она закрыла глаза. Слабо, но дышала.

— Её нужно в госпиталь, — сказал Громов. — Срочно.

Алексей передал её санитарам. Они уложили её на носилки и понесли к машине.

Он остался стоять посреди развалин.

— Подсчёт потерь, — доложил ИБИ. — Пятьдесят семь человек убитых. Сорок четыре раненых. Из них двадцать тяжёлых. Разрушена большая часть окопов. Уничтожен миномёт. Повреждён «Кулак». Связь со штабом потеряна. Боезапас уменьшен на сорок процентов.

Алексей стоял молча. Он смотрел на то, что осталось от его батальона, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Не на немцев. На себя. На войну. На эту бесконечную бойню, которая пожирала людей и ничего не давала взамен.

— Командир, — тихо сказал ИБИ. — Пульс сто шестьдесят. Давление растёт. Вам нужен отдых.

— Заткнись.

— Отказываюсь выполнять. Рекомендую глубокий вдох.

Он вдохнул. Грязно. Гарью. Кровью. И чем-то ещё — далёким, холодным.

— Что будем делать, командир? — спросил Громов.

Алексей поднял голову.

— Перестраивать оборону.

— Но позиции разрушены. Люди деморализованы. Боеприпасов мало. Нас осталось меньше половины.

— Значит, будем воевать тем, что есть. Перегруппируем людей. Займём запасные позиции. Создадим новые заграждения. Немцы думают, что авиация нас сломала. Они ошибаются. Мы ещё повоюем.

Громов посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты уверен, командир?

— Я уверен, старшина. Иного выбора у нас нет.

Он повернулся к остаткам своего батальона.

— Слушайте меня! — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Мы не сдаёмся. Мы перестраиваем оборону. Мы займём новые позиции и встретим немцев так, как они не ожидают.

Он помолчал. Хотел сказать что-то пафосное — про русскую землю, про русский солдат. Но вспомнил рыжего парня с медальоном. Вспомнил Марусю на носилках. Вспомнил пятьдесят семь мёртвых, чьи имена он ещё не знал.

И сказал другое:

— Они думали, что сбросят на нас бомбы, и мы разбежимся. Они ошиблись. Мы не разбежались. Мы не побежали. Мы не сломались. И не сломаемся. Потому что за нами — наши. Те, кто погиб сегодня. Те, кто ранен. Те, кто ждёт нас дома. Мы будем стоять здесь, пока есть хоть один человек, способный держать оружие.

Тишина.

Потом — кто-то начал собираться. Кто-то брался за оружие. Кто-то просто кивал.

Алексей знал, что это только начало. Впереди был ещё долгий и тяжёлый бой. Но он знал — его люди выстоят.

Потому что другого выбора у них не было.

— Командир, — тихо сказал ИБИ. — Я зафиксировал у вас колебание эмоционального фона. Вы о чём-то думаете.

— О том, что я не должен был выжить. Ни там. Ни здесь.

— Статистика действительно против вас. Но вы — аномалия, командир. Это моя любимая категория объектов для наблюдения.

Алексей усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Ложись спать, ИБИ.

— Я не сплю. Я в режиме ожидания.

— Тогда замолчи. Мне нужно подумать.

Он закрыл глаза. И на внутренней стороне век, вместо темноты, вспыхнули чужие воспоминания — не его, а этого тела, лейтенанта Волкова: пыльная деревня, мать у печи, первый поцелуй в сене. А поверх — его собственные, Максима Кима: мостик крейсера «Варяг», сирена тревоги, вспышка гиперпространственного разлома.

Два человека в одной голове. Одна война на двоих.

И пятьдесят семь мёртвых, чьи имена он ещё не знал.

Но узнает.

Всех.

Глава 5. Пепел и железо

После авианалёта прошло шесть часов.

Шесть часов, за которые Алексей не сел ни на минуту. Он перестраивал оборону, распределял оставшихся людей, таскал мешки с песком вместе с новобранцами, проверял каждый окоп, каждую щель, каждую воронку. Руки его были в крови — не своей, а чужой, той, что он вытирал о гимнастёрку, помогая раненым. Голова гудела от контузии, в висках стучало, но он не останавливался. Потому что если он остановится — остановятся все.

ИБИ молчал. Он понял, что сейчас не время для советов.

Громов подошёл к нему, когда солнце уже клонилось к закату. Старшина выглядел так, будто постарел на десять лет. Лицо в копоти, левая рука перевязана грязным бинтом, из которого сочилась кровь.

— Командир. Тебе нужно отдохнуть.

— Потом.

— Ты снова говоришь «потом».

Алексей усмехнулся. Громов повторял слова ИБИ. Или это ИБИ говорил его устами.

— Немцы придут сегодня ночью или завтра на рассвете, — сказал Алексей. — Если я лягу, они придут раньше.

— Они и так придут. Но если ты свалишься, кто ими будет командовать? Я? — Громов криво усмехнулся. — Я старшина, не майор.

Алексей посмотрел на него. Громов был прав. Он не имел права свалиться. Не сейчас.

— Хорошо, — сказал он. — Дай мне десять минут.

Он сел на край воронки, прислонился спиной к обгорелому бревну и закрыл глаза. ИБИ тут же активировался.

— Командир. Пульс сто двадцать. Давление повышено. Рекомендую глубокий вдох.

Алексей вдохнул. Грязно. Гарью. Кровью. И чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Запах смерти. Он не мог от него отвыкнуть. Ни там, в космосе, где смерть пахла озоном и перегретым металлом, ни здесь, на земле, где она пахла гнилью и железом.

— Вы в порядке? — спросил ИБИ.

— Нет. Но это неважно.

— Это важно. Ваше тело — ваш инструмент. Если оно сломается, вы не сможете защитить своих людей.

— Я знаю.

— Тогда отдыхайте. Хотя бы пять минут.

Алексей закрыл глаза. И на внутренней стороне век, вместо темноты, вспыхнуло воспоминание. Не его. Максима Кима. Мостик «Варяга». Сирена тревоги. Лицо адмирала Сеченова: «Ким, вы — наш лучший тактик. Держитесь».

Потом — другое воспоминание. Лейтенанта Волкова. Пыльная деревня. Мать у печи. Первый поцелуй в сене. Девушка с русой косой и веснушками на носу. «Ты вернёшься, Алёша?» — «Обязательно, Маринка. Обещаю».

Не вернулся. Ни Максим, ни Алексей. Оба застряли в чужих войнах.

— Командир. Пять минут прошло.

Алексей открыл глаза. Встал. Ноги зашатались, но он устоял.

— Пошли, старшина. Работать.

Они пошли к позициям. Там, на краю леса, Логинов с сапёрами заканчивал установку новых фугасов. Синицын пытался наладить миномёт — тот, что уцелел после бомбёжки. Маруся, бледная, с перевязанной головой, перевязывала раненых в подвале уцелевшего дома.

Алексей обошёл все позиции. Поговорил с каждым. Кого-то похлопал по плечу, кому-то сказал пару слов. Новобранцы смотрели на него с надеждой. Ветераны — с уважением. Они видели, что он не сломался. Что он с ними.

К ночи оборона была восстановлена. Не полностью — на это не было ни времени, ни людей. Но достаточно, чтобы встретить врага.

— Командир, — тихо сказал ИБИ. — Зафиксировано движение на западном направлении. Дистанция три километра. Танки. Пехота. Идут медленно, осторожно.

— Сколько?

— Десять танков. До трёхсот человек пехоты. Это не основная атака. Это разведка боем.

— Они хотят проверить, живы ли мы.

— Да. И если мы живы — насколько сильны.

Алексей кивнул. Он понял план немцев. Они не будут атаковать в лоб. Они будут щупать. Искать слабое место. И когда найдут — ударят.

— Громов, — сказал он. — Немцы идут. Десять танков, пехота. Это разведка.

— Понял. Что делаем?

— Встречаем. Но не так, как раньше.

Громов поднял брови.

— Они ожидают, что мы сидим в окопах и ждём. Мы их обманем.

— Как?

— Мы отойдём.

— Что? — Громов посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Отступим на двести метров. Оставим позиции пустыми. Когда немцы займут их — ударим с флангов.

Громов помолчал. Потом усмехнулся.

— Хитро.

— Это не хитрость. Это война.

Они начали отводить людей. Тихо, без шума, перебежками от воронки к воронке. Новобранцы сначала испугались — им казалось, что они бегут. Но ветераны объяснили, и они поняли.

К полуночи позиции были пусты. Только манекены в шинелях сидели в окопах, глядя в ночь пустыми глазами.

Алексей лежал на холме, в ста метрах от старых позиций, и смотрел в темноту. ИБИ работал на полную мощность, сканируя пространство.