Инверсия Бытия

Слово «сознание» в русском языке — это «со-знание», совместное знание. Мы привыкли понимать под сознанием некий экран, на который проецируется мир, или некий поток переживаний, который течёт внутри нас. Но изначально это слово указывает на нечто другое: на знание, которым мы владеем вместе с кем-то. Со-знание — это знание, разделяемое с Другим. И если мы принимаем всерьёз библейское откровение о том, что Бог есть Тот, в Ком мы живём и движемся, и существуем, то мы должны сказать, что наше сознание по самой своей природе есть со-знание с Богом. Не в том смысле, что Бог есть объект нашего сознания (как предмет, который мы можем рассматривать или не рассматривать по своему желанию), а в том смысле, что Он есть условие самого акта сознания. Мы мыслим — потому что Он мыслит в нас и с нами. Мы знаем — потому что Он знает нас и через нас. Мы видим мир — потому что Его свет делает возможным само видение. Сознание — это не автономная функция мозга, это пространство встречи тварной ипостаси с нетварными энергиями. При этом речь не идёт о буквальной этимологии слова «сознание» и не о филологическом доказательстве богословского тезиса. Мы используем внутреннюю форму слова как образ, позволяющий выразить ту истину, что человеческое знание о себе достигает полноты лишь в общении с Тем, Кто является источником всякого бытия.

Что значит пребывать в со-знании? Это не описывается в категориях, не проверяется по критериям, не достигается по инструкции. Но у каждого человека есть опыт, в котором это состояние приоткрывается — не как постоянное пребывание, а как проблеск, как воспоминание о чём-то родном и забытом. Когда вы делаете что-то хорошее просто так — не ради похвалы, не ради награды, не потому что «так надо», а от сердца. И особенно если никто об этом не узнает. В этот момент появляется удивительная лёгкость. Тихая, светлая радость — не веселье, не счастье, которое может прийти и от греховного поступка, а именно радость, чистая и глубокая, не зависящая ни от чего внешнего. Это не эмоция, не подъём чувств, а прикосновение к Источнику. Узнавание Его в себе. Память о том, какими мы были задуманы и какими ещё можем стать.

Есть ещё один образ, который помогает почувствовать, что такое со-знание в его отличии от тихого свидетеля. Не объяснить, а именно почувствовать — на уровне интуиции, которая потом может раскрыться в опыте. Каждый знает это состояние: вы пытаетесь что-то вспомнить — имя, лицо, мелодию, — и не можете. Вы знаете, что помните это. Оно где-то здесь, внутри, но прямая связь потеряна. Вы перебираете образы, фрагменты, ассоциации — и ни один не подходит. И вдруг — щелчок. «Вспомнил!» Что произошло? Воспоминание никуда не исчезало. Вы просто на время потеряли с ним связь, а потом она восстановилась, и вы узнали его. Так вот, тихий свидетель — это нечто подобное тому самому воспоминанию, которое всегда с нами, даже когда мы о нём не помним. Это онтологическая память о том, кем мы призваны быть, — память, которая не стирается даже в падении. А со-знание — это нечто подобное тому моменту узнавания, когда связь восстанавливается, и мы восклицаем: «Вот оно. Я вспомнил. Я — не источник, я — причастник. Я — отношение». Конечно, это только аналогия. Речь идёт не о психологическом акте памяти, а о реальном онтологическом событии: ипостась на мгновение совпадает с собой подлинной, гномото́нос переключается из спазма в ритм любви. Но образ помогает: мы знаем, что значит «вспомнить» в бытовом смысле, и это даёт нам почувствовать, что значит «узнать себя в Боге» — не как информацию, а как возвращение домой.

Здесь впервые появляется слово, которое потребует пояснения. Γνωμοτόνος (Гномото́нос) — от γνώμη (гно́ми — ипостасная воля, личное решение) и τόνος (то́нос— напряжение, усилие, тонус). В святоотеческой традиции, особенно у преподобного Максима Исповедника, γνώμη означает ту волю, которая выбирает, колеблется, определяется — в отличие от природной воли, которая просто влечётся к благу. Но мы добавляем к этому τόνος — непрерывное, пульсирующее усилие, которым ипостась удерживает себя в избранном направлении. Это не разовый выбор, а перманентное состояние: натянутая струна, которая либо звучит в ритме любви, либо застывает в спазме самозамкнутости. Позже, в отдельной работе, это понятие будет развёрнуто во всей полноте. Здесь же важно запомнить главное: гномото́нос — это живое дыхание свободы, которое никогда не прекращается, пока ипостась существует.

(Подробнее о природе гномотоноса, о его роли в ангельском падении и о фрактальной структуре вневременного выбора см. в работе "Гномотонос", главы 2–5»).

Но здесь возникает трудный вопрос: если со-знание может быть утрачено, то как личность вообще может услышать призыв к возвращению? Что в ней сохраняет память о том, откуда она пришла и куда призвана идти? Ответ на этот вопрос мы находим в том, что святоотеческая традиция называет совестью, а апостол Павел — «законом, написанным в сердцах». В нашей же модели мы говорим о «тихом свидетеле», — это не актуальное со-знание, но его условие, его возможность. Это тот онтологический маяк, который светит всегда, даже когда личность отвернулась от него. Видеть этот свет — дело свободного внимания личности. Можно закрыть глаза, можно уйти в темноту, можно убедить себя, что света нет. Но сам маяк не перестаёт светить. Тихий свидетель, это голос, который говорит: «это не твоё, это дар, есть Даритель». Он может быть заглушен, искажён, проигнорирован, но не может быть уничтожен, ибо он есть не внешнее правило, а сама структура ипостаси, её память о своём предназначении.

Здесь необходимо важное различение. Тихий свидетель — не психологическая совесть, не голос воспитания, не „внутренний критик“, сформированный родителями или обществом. Психологическую совесть можно заглушить аффирмациями, перевоспитать, исказить. Она варьируется от культуры к культуре, от эпохи к эпохе. Тихий свидетель — иное. Это онтологическая память ипостаси о своём происхождении. Его голос звучит не из психики, а из самого бытия. Психика может его искажать, заглушать, переводить на язык страха или вины. Но сам голос — не от мира сего. Он не умолкает никогда. Он — та самая „искра“, о которой говорили отцы, но не как часть Божественной сущности, а как неуничтожимый след творческого акта, которым ипостась вызвана из небытия и призвана к общению. Он не кричит, не принуждает, не насилует. Он ждёт. Он свидетельствует. И в этом свидетельстве — наша надежда. Ибо даже когда личность окончательно запуталась в ложном центре, даже когда она кажется себе самодостаточной и не нуждающейся ни в каком Источнике, тихий свидетель продолжает свою работу. Он создаёт неудовлетворённость, тоску, смутное ощущение, что «что-то не так». Он не даёт ложному центру стать абсолютным. Он держит открытой дверь, через которую может войти Христос. И когда Христос приходит — в слове, в таинстве, в промыслительном стечении обстоятельств, — тихий свидетель узнаёт Его и откликается. Так совершается покаяние: не как юридическое «признание вины», а как узнавание себя в свете того голоса, который никогда не умолкал.

Теперь мы должны поговорить о том, что именно происходит в человеке, когда он живёт из со-знания или из ложного центра. И здесь нам понадобится понятие, которое мы назовём «безынерционной силой дара». Речь идёт о нетварных энергиях Бога, которыми живёт всякая тварь. Важно сразу уточнить: называя эти энергии „силой“, мы не имеем в виду нечто безличное, подобное электрическому току.

Особо отмечу: когда мы говорим о «силе дара» как о «безынерционной», то имеем в виду не нейтральную энергию, которую можно безразлично употребить на добро или зло. Речь идёт о нетварных энергиях Бога — о Самом Боге, действующем вне Своей сущности. Эти энергии всегда святы, благодатны и направлены ко благу. Проблема не в них, а в состоянии приемника. Повреждённая тварь, замкнутая в ложном центре, не может пропустить эту силу через себя. Она её блокирует, и тогда та же самая любовь становится для неё адом. Не потому, что любовь изменилась, а потому что изменился способ её восприятия.

Нетварные энергии — это Сам Бог, действующий вовне. Они личные, потому что исходят от Бога. Они не „вещество“, которое можно переливать, и не „ток“, которым можно манипулировать. Но в домостроительстве спасения Бог так устроил, что Его энергии, питая тварь, не принуждают её волю. Они усиливают то направление, которое свободно избирает личность. Это не манипуляция, а педагогика любви: Бог не отнимает у человека последствия его выбора, но и не оставляет его без силы. Он ждёт, когда человек сам направит силу к Нему — и тогда сила становится благодатью в полном смысле, встречей, общением, жизнью.

Эти энергии — сама жизнь, сама сила, сама возможность мыслить, любить, творить. Почему мы называем их «безынерционными»? Потому что инерция — свойство тела сохранять состояние движения, когда на него перестали действовать внешние силы. Если бы сила дара обладала инерцией, она сама по себе, без участия личности, толкала бы человека в ту или иную сторону. Но это не так. Сила дара не имеет собственного вектора. Она подобна дыханию жизни от Творца в момент творения человека: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою (Быт.2:7)".

Само по себе дыхание нейтрально: оно может питать огонь любви или раздувать пламя страсти — в зависимости от того, на что его направить. Или, если воспользоваться музыкальной метафорой, она подобна звучащей струне: струна не решает, какую мелодию играть, но её вибрация усиливает ту форму, которую придаёт ей музыкант. Направление задаёт личность. Личность может направить эту силу к Богу — и тогда она будет жить из со-знания, из отношения к Источнику. Личность может направить эту силу от Бога — и тогда она будет жить из ложного центра, думая, что сила — это она сама. Но в обоих случаях источник силы один и тот же: Бог. Разница не в источнике, а в направлении, которое задаёт личность. Гномото́нос — это и есть то напряжение, с которым музыкант касается струны, то усилие, которое превращает нейтральную вибрацию в мелодию или какофонию.

Важное богословское уточнение: когда мы называем эту силу «безынерционной», мы не утверждаем, что она нейтральна в моральном смысле или что её можно использовать как инструмент зла. Нетварные энергии Бога всегда святы, благодатны и направлены ко благу. Они суть Сам Бог, действующий вне Своей непознаваемой сущности. «Усиление направления», о котором идёт речь, — не изменение природы самой силы, а изменение её восприятия и проводимости повреждённой тварью.

И здесь мы подходим к различению, которое критически важно для понимания всей дальнейшей аскетики и сотериологии. Личность может перенаправить силу дара, не выходя из ложного центра. Человек может бросить пить и стать трезвым, но при этом оставаться в режиме автономии: он просто направил силу на добродетель вместо страсти, но источником по-прежнему считает себя. Он может даже совершить подвиг, пожертвовать жизнью, но если он делает это из самости, без любви, то, по слову апостола, нет ему в том никакой пользы. «И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1Кор.13:3)». Это не обесценивает подвиг — подвиг реален и ценен. Но он не есть спасение. Спасение — это не перенаправление силы внутри ложного центра, а размыкание самого ложного центра, возвращение к со-знанию, к жизни из отношения к Источнику. Первое — это перестановка мебели в запертой комнате. Второе — это выход из комнаты. Но чтобы выйти, нужен ключ. А ключ — не в наших руках.

Именно здесь открывается подлинная глубина евангельского слова о том, что «если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы». Любовь — это и есть со-знание. Это не чувство и не эмоция, это способ бытия, при котором личность живёт не из себя, а из Источника, Который есть Любовь. Можно раздать имение из гордости, можно отдать тело на сожжение из тщеславия, можно совершить величайший подвиг из желания самоутвердиться. И всё это не спасёт, потому что ложный центр останется нетронутым. Спасёт только одно: выход из ложного центра, возвращение к Источнику, начало жизни из со-знания. А это возможно только через Христа, Который один приходит извне и размыкает то, что мы сами замкнули.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ГРЕХ, СТРАСТЬ И ЛОЖНЫЙ ЦЕНТР: ОНТОЛОГИЯ ПАДЕНИЯ

Когда мы говорили о ложном центре, мы уже коснулись того, что грех — это не столько поступок, сколько состояние. Поступок — лишь симптом, внешнее проявление того, что личность уже стала иной. Теперь нам нужно понять, как это состояние возникает, как оно закрепляется и почему его так трудно преодолеть. Грех — это не просто «плохое действие». Это онтологическая катастрофа: личность отождествила себя с силой дара, забыв о Дарителе. Она начала жить так, будто она сама есть источник своей жизни, своей мысли, своей любви. Это отождествление может происходить постепенно, исподволь, незаметно для самого человека. Оно начинается с маленького шага: с мысли «это моё», с чувства «я сам», с решения «я знаю лучше». И если этот шаг не встречает препятствия, если тихий свидетель не услышан, если человек не возвращает своё внимание к Источнику, — отождествление углубляется. Сила, которая текла к Источнику, теперь течёт от личности. Но личность не перестаёт жить этой силой — напротив, она чувствует себя более сильной, более уверенной, более самостоятельной. Это и есть начало падения.

Мы называем это состояние ложным центром. Ложный центр — это не демон, не наваждение, не нечто привнесённое извне. Это сама ипостась, но в искажённом модусе. Поэтому ложный центр никогда не следует понимать как вторую личность внутри человека. Падший человек остаётся той же самой ипостасью, созданной Богом. Изменяется не субъект бытия, а способ его существования. Иначе говоря, грех создаёт не нового носителя воли, а новый режим жизни одной и той же личности. Она существует, как и прежде, как отношение, но теперь это отношение направлено не к Источнику, а к себе. Она питается Божественными энергиями, как и прежде, но теперь она не знает этого или знает смутно, приглушённо. Она принимает дар за собственность. Тот самый акт узнавания, о котором мы говорили в предыдущей главе, здесь даёт сбой: вместо «вот оно, это дар» происходит «вот оно, это я». Тихий свидетель продолжает напоминать, но его голос заглушается, а образ себя как источника становится всё более привычным и естественным.

Главная опасность ложного центра в том, что он, однажды возникнув, начинает воспроизводить себя автоматически. Личность больше не делает сознательного выбора «я — источник». Этот выбор уже сделан, и теперь он действует как программа, как привычка, как вторая природа.

И здесь — важное предупреждение. Замкнутая система ложного центра не просто воспроизводит себя автоматически. Она становится уязвимой для внешнего резонанса. Как струна, потерявшая связь с камертоном, начинает вибрировать в унисон с любым случайным шумом, так и ипостась, замкнувшаяся на себе, открывает себя для влияний, которые не имеют источника в её собственной природе. Эта уязвимость — не оправдание греха, а его трагическое следствие. О том, кто или что может стать источником такого „шума“, мы поговорим позже. Пока достаточно запомнить: ложный центр не только запирает человека в себе, но и делает его доступным для того, что не есть он сам.

Каждое новое действие, каждая мысль, каждое чувство исходит из этого центра и укрепляет его. Возникает то, что позже мы назовём инерцией направления: сила дара продолжает течь по проложенному руслу, даже когда личность уже не совершает сознательного выбора. Она просто не замечает, куда течёт её жизнь. Человек может искренне хотеть измениться, но его желание измениться исходит из того же ложного центра и потому не может его разомкнуть. Он подобен человеку, который пытается вытащить себя из болота за собственные волосы. Он может бороться, может напрягаться, может даже достичь некоторых успехов — но он не выйдет из болота, потому что точка опоры остаётся внутри того же самого болота.

И всё же даже в этой, казалось бы, безвыходной ситуации человек не остаётся абсолютно один. В нём продолжает звучать голос, который он не может полностью заглушить, — тот самый тихий свидетель, память о подлинном призвании. Он не даёт ложному центру стать абсолютно герметичным. Он сохраняет возможность услышать стук извне, когда Другой постучит. Сам человек не может разомкнуть круг, развязать узел, но он может перестать его затягивать. Может перестать оправдывать себя. Может признать, что он — не источник. Может закричать. И этот крик уже не от ложного центра — это голос того самого глубинного «я», которое ещё живо и которое ждёт Спасителя.

Здесь мы должны напомнить про важное обстоятельство, которое часто упускается в духовной литературе. Человек, находясь в ложном центре может перенаправлять силу дара. Он может перестать пить, перестать блудить, перестать гневаться. Он может стать добродетельным, благочестивым, даже аскетичным. Но всё это будет оставаться в пределах ложного центра, если при этом он не вышел из режима автономии. Он может молиться, но его молитва будет исходить из самости: «я молюсь, я достоин, я угоден Богу». Он может поститься, но его пост будет подпитывать его гордость: «я пощусь, я сильнее других». Он может раздать имение, но это будет его «подвиг», его «заслуга», его «достижение». И, как мы помним, апостол говорит о таком человеке: нет ему в том никакой пользы. Не потому, что его дела плохи, а потому, что они совершаются из ложного центра, а ложный центр не есть спасение.

Итак, запомним это различение, потому что без него всё дальнейшее теряет смысл. Можно перенаправить силу дара внутри ложного центра — от страсти к добродетели, от порока к подвигу. Это реальное изменение, оно требует усилий и достойно уважения. Но это не есть спасение. Спасение — это не перенаправление силы внутри ложного центра, а размыкание самого ложного центра, возвращение к со-знанию, к жизни из отношения к Источнику. Первое — это перестановка мебели в запертой комнате. Второе — это открытие двери и выход наружу. И ключ от этой двери — не в наших руках. Он у Того, Кто стоит снаружи и стучит.

Теперь мы должны спросить: как же рождается страсть? В аскетической традиции страсть — это закрепившееся, укоренившееся влечение, которое уже не подчиняется воле. В нашей модели страсть — это автоматизированное направление безынерционной силы дара. Личность когда-то свободно задала вектор от Источника. Затем она перестала контролировать этот вектор. Сила продолжает течь по проложенному руслу, но теперь личность уже не управляет ею. Более того, личность отождествила себя с этим руслом. Она говорит: «я — это мой гнев», «я — это моя похоть», «я — это моя гордость». Она не может отличить себя от страсти, потому что страсть стала её способом существования. И чем дольше это длится, тем труднее даже захотеть иного. Страсть перестаёт быть выбором и становится судьбой — но судьбой, которую человек сам себе избрал, а потом забыл об этом выборе.

Это объясняет, почему страсти так трудно победить. Их невозможно победить прямым усилием воли, потому что воля сама находится в плену у той же структуры. Чем больше, порою, человек самостоятельно борется со страстью, тем больше он фиксируется на ней, тем больше он подтверждает, что страсть — это его враг, с которым он должен сражаться. Но враг этот — он сам, его собственное искажённое «я». Бороться с ним — значит укреплять его. Единственный выход — не борьба, а возвращение. Не сражаться со страстью, а повернуться к Источнику. Не пытаться разорвать узел, а перестать тянуть и довериться Тому, Кто может развязать. И первый шаг этого возвращения — это то самое узнавание, о котором мы говорили: «Вот оно. Я не источник. Я — причастник. Я заблудился, но я помню, где дом». Этот шаг ещё не есть само спасение, но он уже есть начало пути. Потому что Тот, Кто ждёт у двери, видит этот поворот и уже бежит навстречу.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ПОКАЯНИЕ КАК РАЗОТОЖДЕСТВЛЕНИЕ И ГНОМОТОНИЧЕСКИЙ РАЗВОРОТ

Всякий, кто хотя бы раз пытался по-настоящему покаяться, знает, насколько это трудно. Не трудно перечислить грехи — это можно сделать механически, как список покупок. Не трудно произнести слова сожаления — язык послушен и легко выучивает нужные формулы. Трудно другое: перестать после этого быть тем, кем стал. Покаяние — это не изменение поведения, не смена привычек, не улучшение качества жизни. Покаяние — это смена идентичности. Перемена ума!

И здесь важно сделать различение, без которого всё сказанное может смутить.

Покаяние — это не самокопание. Не бесконечное измерение своей греховности, не мучительное выискивание „неправильных“ состояний, не рефлексия, зацикленная на себе. „Я недостаточно ненавижу грех. Я недостаточно люблю Бога. Я не чувствую того, что должен чувствовать. Я не разотождествился по-настоящему“. Эти мысли — не голос совести, а голос ложного центра, который научился играть в самую опасную из игр — в духовность. Он уводит взгляд человека от Христа и приковывает его к самому себе, к своим „успехам“ или „неудачам“ в деле спасения. Это не покаяние, а невроз. Подлинное покаяние — это не взгляд на себя, а взгляд на Христа. Не бесконечное измерение своей греховности, а встреча с Тем, Кто эту греховность исцеляет. Мытарь в храме не занимался самоанализом. Он не оценивал степень своей ненависти к греху. Он просто стоял в углу, не смея поднять глаз, и говорил: „Боже, милостив буди мне грешнику“. И ушёл оправданным. Не потому, что он „правильно поработал над собой“, а потому что он посмотрел не на себя, а на Бога

Это когда человек, который привык думать о себе как об источнике своих дел, своей силы, своей правды, вдруг обнаруживает, что он — не источник. Такое конечно не просто принять. Это как проснуться утром и понять, что всё, что ты считал своим, тебе дано. Что ты не владелец, а хранитель. Что ты не хозяин, а причастник.

Почему это так трудно? Потому что ложный центр — это не просто «плохая привычка». Это способ существования, в котором личность отождествила себя с силой дара. Перестать быть тем, кем стал, — значит перестать отождествляться с самим собой. Это почти как умереть. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную(Ин.12:24-25).». Вот о чём эти слова: о смерти ложного центра. Зерно, которое остаётся одним, — это личность, замкнутая на себе, удерживающая себя, боящаяся исчезнуть. Оно цело, но бесплодно. Оно сохранило себя — и потеряло всё. Зерно, которое падает в землю и умирает, — это личность, отпускающая себя, перестающая быть центром. Оно исчезает как замкнутая монада — и воскресает как живое отношение, приносящее плод. «Ненавидящий душу свою» — обратите внимание: не душу вообще, а именно свою. Ту, которую мы присвоили, которую считаем своей собственностью, которую удерживаем как источник. Это не призыв к самоуничтожению, а призыв к разотождествлению. Отпусти её как «свою» — и обретёшь её как дар. Перестань быть собственником — и станешь причастником.

И естественный страх перед этой «смертью» — самая глубокая причина, по которой человек откладывает покаяние, заменяет его перечислением грехов, успокаивает себя формальным «прости». Он боится исчезнуть. Он не знает, что по ту сторону этого страха — не небытие, а подлинная жизнь! Что смерть ложного центра — это рождение подлинного «я». Но чтобы пройти через этот страх, нужна не просто решимость. Нужно узнать, ради чего ты «умираешь». Нужен проблеск со-знания, воспоминание о доме, который ждёт. Именно поэтому покаяние — не технология, а встреча. Не схема, а путь. Не «самоубийство», а рождение.

В нашей модели покаяние описывается как четырехчастное движение. Это не схема, которую нужно механически воспроизводить, но это описание того, что происходит в душе, когда она действительно обращается к Богу. Важно понять: эти четыре движения — не этапы, которые нужно пройти по порядку, как пункты инструкции. В живом покаянии они могут сливаться, переплетаться, происходить одновременно. Мытарь в храме не проходит их последовательно — он просто говорит: «Боже, милостив буди мне грешнику». Но в этом кратком возгласе есть всё: и видение себя, и разотождествление («я не праведник, я грешник»), и воспоминание о Том, Кто может помиловать, и обращение к Нему. Мы разделяем их только для того, чтобы всмотреться в каждое движение по отдельности. Но в жизни они — как вдох и выдох: различимы, но неразделимы.

Первый шаг — увидеть. Увидеть, что я отождествил себя с силой дара. Увидеть, что та жизнь, которой я живу, та сила, которую я ощущаю, те способности, которыми я горжусь, — не мои. Это не самоуничижение, не искусственное смирение, а трезвое, почти клиническое, видение. Как человек, который всю жизнь носил чужую одежду и вдруг обнаруживает, что она ему не принадлежит. Ему не стыдно — он просто увидел. Это видение — не результат самоанализа. Самоанализ исходит из того же ложного центра и потому не может его разоблачить. Видение приходит как дар. Это тихий свидетель, которому на мгновение дали голос, показывает человеку его подлинное состояние. Не «я понял», а «мне открылось». Не «я проанализировал», а «я прозрел». И это прозрение — уже начало исцеления, потому что в нём человек впервые смотрит на свой ложный центр не изнутри него, а с точки зрения истины.