Чужая вина

— Сейчас переоденусь, — сказала я тихо.

— Конечно, переоденешься, — Виктор уже терял ко мне интерес, поправляя запонки. — У тебя есть то черное, с закрытым верхом. Оно приличное, и на тебе нормально сидит. И никаких голых плеч, Ханна. Ты не в клубе, ты моя жена.

— Да, Виктор, — кивнула я. — Мне нужно десять минут.

Покорная жена, вот кто я. Он посмотрел на меня, и что-то в его взгляде смягчилось. Он подошел, взял мое лицо в ладони — осторожно, почти нежно, чтобы не испортить макияж, — и поцеловал в лоб.

— Ты красивая, — сказал он тихо, и сердце перестало стучать, глупо надеясь на…. — Но не в этом наряде.

Виктор резко развернул меня к зеркалу, я качнулась на каблуках и чуть не упала. Встал сзади, прижимаясь всем телом. Я чувствовала тепло его тела, запах его парфюма — дорогого, терпкого, от которого у меня всегда немного кружилась голова. Хотя раньше мне этот запах нравился.

Теперь я просто стояла и смотрела на наше отражение в зеркале. Его рука скользнула вниз и стальные пальцы впились в мою ягодицу. Я было дернулась, но мой муж прижал меня крепче, не давая вырваться.

— Не брыкайся, Ханни-Ханна, — выдохнул мне в ухо, его дыхание обожгло мне шею.

Вторая рука легла на низ живота, прижала к нему вплотную, так что я чувствовала его всем телом. Хотелось вывернуться, отодвинуться, убежать в ванную и запереться. А еще тереть до красноты кожу мочалкой.

Слова мамы моментально всплыли в голове. О том, что я его жена, и обязана с благодарностью принимать все, что дает мне мой муж. И что берет.

Поэтому я сделала то, что делала уже десятки, даже сотни раз. Смотрела в зеркало ему в глаза и улыбалась. Уголки губ дрожали, но я держалась.

— Смотри на себя, — шепнул Виктор. — Видишь это платье? Видишь эти голые плечи? Ты думаешь, это красиво?

Рука на животе скользнула выше. Грубо стиснула мою грудь. Виктор прикрыл глаза, наслаждаясь своим триумфом, он снова указал мне на мое место. Я же закусила губу, чтобы не зашипеть от боли, разочарования в себе и безнадежности. Под веками начало печь, но я продолжала улыбаться этой проклятой улыбкой.

— Ты же понимаешь, что любой мужик там будет видеть в тебе только это? — Он сжал сильнее грудь, и я зажмурилась. — Ты моя жена, Ханна. Не выставляй себя на посмешище. И не позорь меня.

— Я не хочу тебя позорить, — выдохнула я.

— Знаю, малышка, — голос смягчился, но руку он не убрал. Виктор поцеловал меня в шею, ведя губами до ключицы. Потом в плечо, которое все еще ныло от его хватки. — Поэтому ты сейчас пойдешь в гребанную гардеробную и наденешь черное платье. То, с закрытым верхом. И только попробуй с кем-то болтать дольше двух минут. А если кто-то будет смотреть на тебя так, как мне не понравится, и хотеть то, что принадлежит только мне, ночью ты ответишь за это.

Мой муж поднял подол моего платья. Сначала ткань задралась выше колен, потом выше бедер. Я почувствовала, как холодный воздух комнаты коснулся оголенной кожи, и меня передернуло. Кожа покрылась мурашками, но это было не из-за приятного предвкушения.

— Виктор... — начала я, но голос сорвался.

Конечно, он меня не слушал. Его ладонь надавила мне на поясницу, заставляя прогнуться вперед, и я уперлась руками в зеркало, чтобы не упасть. Холодное стекло обожгло руки. Его пальцы дернули кружево трусиков в сторону, отодвинули, как ненужную помеху. Ткань больно впилась в бедро.

— Смотри на себя, — выдохнул он мне в ухо, и в тот же момент я почувствовала, как его пальцы, сухие, жесткие, прижались ко входу. Это были не ласковые движения, не так, как между любящими людьми.

— Ты помнишь, кто ты такая?

— Твоя жена, дорогой, — во рту пересохло так, что язык прилип к небу.

Его пальцы надавили чуть сильнее, и я инстинктивно сжалась, пытаясь отстраниться, но его ладонь, которая переместилась на бедро, держала крепко, не давая двинуться ни на дюйм.

— Именно. Моя, — подтвердил он. — Если мне что-то не понравится сегодня, ты пожалеешь. Надеюсь в твоей чудной головке сохранилось воспоминание ночи, когда Питер Элисон, тот конченный банкир, сделал тебе сраный комплимент?

Это сложно забыть. Весь вечер он выглядел милым, но я считала бокалы, что он опрокидывал в себя. И уже тогда догадывалась, что будет. Но до конца не осознавала. Виктор взбесился, впервые дал мне пощечину, как только мы переступили порог дома. А затем случилось то, что случилось. Неделю я не выходила из дома, отменив бранч с Сиенной, сославшись на мигрень и бронхит.

— Ты больше не отойдешь от меня ни на шаг, поняла? А ночью я заставлю тебя стоять на коленях перед кроватью, пока буду раздеваться. А потом я возьму тебя так, как захочу. И буду брать тебя снова и снова, пока ты не начнешь умолять. И утром, когда выйдешь из нашей спальни, ты, Ханна, будешь улыбаться прислуге и своей матери, будто ничего не случилось. Потому что ты — моя жена.

Он убрал пальцы так же резко, как и задрал платье. Небрежно поправил трусики и оттолкнул от себя. Я кивнула, стараясь не расплакаться. Проглотила всхлип, чтобы окончательно не разозлить Виктора.

— Я же забочусь о тебе, Ханни-Ханна, — сказал он тихо. — Ты должна выглядеть идеально. Ты же это понимаешь?

— Понимаю, дорогой, — прошептала я.

— Вот и умница.

Он вышел в коридор, а я осталась стоять перед зеркалом в гостиной. Нежно-голубое платье все еще было на мне. Красивое, дорогое, идеально сидящее. Поганка, подумала я. Я в нем как поганка. И поплелась в гардеробную переодеваться.

— Эй, Ягненок! — голос Брэйди вырвал меня из прошлого. — Ты че зависла? Поднимай свою тотщую задницу, работу новичкам распределяют.

Я моргнула, прогоняя видение. Гул голосов в столовой, косые взгляды все еще окружали меня.

— Эй, Ягненок! — голос Брэйди вырвал меня из прошлого. — Ты че зависла? Поднимай свою задницу, работу новичкам распределяют.

Я посмотрела в свою тарелку. Серая масса остыла и застыла неаппетитной коркой. Даже не заметила, как съела половину,пока мысли были далеко.

— Давай доедай, — Брэйди ткнула меня локтем. — Тут не принято оставлять. Лейси может и обидеться.

Я послушно запихнула в рот остатки каши, едва не подавившись и запила остывшим чаем. Брэйди поднялась первой, громыхнув стулом по бетонному полу. Я встала следом, тоже взяла свой поднос и, стараясь не отставать, пошла за ней к железному стеллажу, где уже выстраивалась очередь из женщин, сдающих посуду.

— Давай сюда, — девушка, чье лицо покрывало три татуировки, выхватила у меня поднос, даже не глядя в глаза.

— Пошли, — Шэрил дернула подбородком в сторону выхода из столовой, где уже собиралась небольшая толпа оранжевых комбинезонов. Надзиратель, что будил нас утром, стоял с планшетом в руках и выкрикивал фамилии. Мы втиснулись в толпу. Я старалась держаться ближе к Брэйди, хотя она не обещала меня вводить в курс дела вечно или опекать.

— Брэйди, — рявкнул надзиратель, и моя соседка встрепенулась. — Почтовый фургон приехал час назад, есть работенка.

Она хмыкнула довольно, бросила на меня короткий взгляд и отошла в сторону, где уже стояла небольшая группа женщин, получивших назначение. Я осталась одна в толпе незнакомых спин. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Монро! — выкрикнул надзиратель, и я вздрогнула так, будто он выстрелил. — Монро есть?

— Здесь, — выдавила я, поднимая руку.

*Ханни-Ханна — Honey-Hannah от английского honey (милый, дорогой), дорогая Ханна

*Роксбери — бедный район Бостона с высоким уровнем преступности, социальными проблемами и этнической однородностью

Глава 4

Ханна Монро

Прачечная оказалась адом. Огромные промышленные стиральные машины гудели не переставая, сушилки выбрасывали обжигающий пар. А пол всегда был мокрым и скользким. Пару раз я падала. И теперь на моем бедре красовалась сине-фиолетовая гематома. Посреди всего этого — пятнадцать женщин, практически весь день перебирающие белье, загружающие потом в барабаны, сворачивающие грязные простыни, которые пахли так, что хотелось зажать нос.

Поначалу я радовалась. Ведь Брэйди заверила, что это одна из лучших работ в тюрьме. И не всем новеньким доставалась честь работать всегда в тепле. Обычно прибывших оформляли к Тэсси Морган, заведующей уборкой. Чистка унитазов, мытье душевых — вот, чем я могла заниматься. Но мне повезло.

Неделя превратилась в бесконечный круг. Подъем от стука надзирателя, завтрак с Брэйди, стирка униформы и постельного белья, быстрый обед, снова прачечная и, наконец, ужин. Да, я пробыла в женской исправительной колонии штата Массачусетс недолго. Но основные правила для себя уяснила.

Перестала считать дни, потому что они слились в одно серое пятно. Работа выматывала так, что к вечеру у меня дрожали руки и гудели ноги. Пальцы покрывали мозоли, кожа потрескалась от воды и сухого воздуха. Но в этом было даже что-то успокоительное: когда ты валишься с ног от усталости, у тебя просто не остается сил думать.

И ненавидеть свою жизнь.

На ужине я садилась рядом с Брэйди и слушала ее редкие комментарии про других заключенных. Кто с кем спит, выясняет отношения, а кого лучше обходить за милю. Я кивала, стараясь все запомнить.

Совсем вечером я падала на жесткий матрас, закрывала глаза и проваливалась в темноту без снов. И утром все начиналось заново.

Так прошли семь дней. Но сегодня кое-что изменилось.

Я стояла у длинного металлического стола и раскладывала высушенные простыни по стопкам. Десять штук в левую, десять в правую, потом перевязать бечевкой и отнести на тележку. Повторить с наволочками. Монотонная работа, от которой немели пальцы и способность ясно мыслить улетучивалась уже к середине смены.

Машины гудели, как всегда. Девушки то и дело перекрикивались у дальней сушилки. Глория, старшая в прачечной, материла кого-то за то, что забрали ее тележку. Короче, обычный день.

А потом вдруг стало тихо.

Глория вдруг замолкла на полуслове. Она подняла голову, прислушиваясь к чему-то, чего не слышала я. Ее лицо изменилось, злость сменилась настороженностью. Короткостриженая выпрямилась, бросила быстрый взгляд на дверь в конце зала, потом на меня. И в этом взгляде не было угрозы. В нем было сожаление. Словно она смотрела на человека, которого вот-вот сбросят с поезда.

Я подняла голову и замерла с простыней в руках. Каждая одна за другой побросали работу и молча направились к выходу. Сначала те, что у дальней стены, потом Глория, потом еще несколько. Кто-то оставил недогруженную стиральную машину. Вода продолжала литься, переполняя барабан, и через минуту на пол потекла мыльная пена. Кто-то бросил тележку с мокрым бельем прямо посередине прохода, перегородив путь. Никто больше не посмотрел на меня, не предупредил, даже не обернулся. Все просто ушли, как по команде.

Меньше чем через минуту в прачечной осталась только я.

— Эй... — позвала я в пустоту.

Оглянулась, пытаясь понять, что происходит. Может, объявление было? Может, всех вызывали, а я прослушала из-за гула машин? Подняла глаза на потолок, где висели динамики, но они хранили молчание. Ни сирены, ни голоса — ничего. Внезапная тревога не давала легким дышать в полную силу. Я перевела взгляд на дверь, ведущую в коридор. Там было маленькое зарешеченное окошко наверху. И в этом окошке всегда маячила тень надзирателя, когда он делал обход. Сейчас там было пусто. Даже охранник куда-то исчез.

А потом дверь распахнулась. Кто-то пнул ее ногой, она с грохотом ударилась о бетонную стену. Звук разнесся по прачечной, перекрывая гул машин. Я инстинктивно попятилась, прижалась спиной к сушилке. Горячий металл обжег лопатки сквозь комбинезон, но я не двинулась с места. Руки вцепились в край стола позади меня, нащупывая хоть какую-то опору. Шесть женщин вошли и молча начали окружать меня плотным кольцом. Светловолосая девушка лет двадцати облизнула губы, подцепила ногой тележку с бельем и отодвинула ее в сторону, расчищая пространство. Они двигались медленно, синхронно, как стая. Другая, с длинным шрамом через всю бровь, облокотилась на сушилку и теперь рассматривала меня в упор, скрестив руки на груди. Последняя, высокая, с татуировкой во всю шею, захлопнула дверь за собой и щелкнула замком.

Липкий страх сковал все тело. В нос ударил аромат дешевого мыла, пота и сигаретного дыма. Я не знала этих девушек, никому не перечила эту неделю, не переходила дорогу. Старалась не вмешиваться в конфликты, вела себя тихо. Но была уверена: никто не придет на помощь.

Никогда.

Я в ловушке.

А потом они расступились, пропуская вперед ту, что зашла последней. Ту, очевидно, ради которой все это затевалось.

— Ну, здравствуй, Ханна Монро, — сказала она обманчиво ласково. Ее руки расслабленно висели вдоль тела. Но кончики пальцев чуть подрагивали, словно она перебирала невидимые четки, или сжимала чье-то горло. — А я все ждала, когда ты ко мне придешь познакомиться. Но ты что-то не торопилась. Пришлось мне самой навестить.

— Я... я не знала, что надо приходить, — пролепетала я. Она сделала шаг вперед. Я вжалась спиной в сушилку, но отступать было некуда.

— Меня зовут Бонни, — сказала женщина. — Бонни О'Мэлли. Ты, наверное, слышала.

Я не слышала. Хотя знала, что в каждой тюрьме есть главный из заключенных. Кто дружит, если это можно так назвать, с надзирателями и получает поблажки. Кто регулирует поток передач и следит, чтобы «нужные» люди получали «нужные» вещи. Кто-то, кто разбирает конфликты и наказывает провинившихся, не доводя дело до официальных разборок, потому что карцер — это слишком мягко. Тот, чье слово здесь значит больше, чем приказы начальника тюрьмы, потому что начальник приходит и уходит, а Бонни О'Мэлли останется.

И если такая женщина приходит к тебе сама — это явно не к добру.

— У нас тут свои порядки, Ханна, — продолжала Бонни. Она вытянула руку и начала загибать пальцы. — Ты приходишь, знакомишься, платишь вступительный взнос. Продукты или что-то полезное тоже подойдет. Потом живешь спокойно, никто тебя не трогает. Ты не пришла, — отчеканила она. — И ты не заплатила.

— У меня ничего нет, — выдохнула я. — Мне даже позвонить не разрешают.

О'Мэлли склонила голову набок, разглядывая меня, как букашку под лупой. В ее глазах читалось холодное, расчетливое любопытство. Будто она решала, что делать с нашкодившим щенком: наказать или оставить в живых до следующего раза. Или задумалась о том, что она сможет с меня поиметь. В газетах писали разное. Скорее всего, многие считают, что вся недвижимость и деньги все еще у меня.

— Это твои проблемы, Вдова, — Бонни почесала подбородок. Понятно, она тоже наслышана о громком деле по убийству. — У тебя два дня.

Она развернулась и пошла к выходу. Ее свита двинулась следом. Дверь захлопнулась. Я сползла по горячей стенке сушилки на пол. Колени подкосились, и я просто сидела в луже мыльной воды, не чувствуя, как она пропитывает комбинезон, как холод проникает сквозь ткань.

Господи, какая же я жалкая. Как будто пожизненного приговора мне было мало…

Я смотрела на свои руки — потрескавшиеся, красные от воды, с обломанными ногтями. Эти руки писали диссертацию. Было время, я отстаивала границы с коллегами, которые пытались принизить молодого специалиста.