Агенство полосатых маскеров. Золотой компас и ключ

Юрий Адаменко

Агенство полосатых маскеров. Золотой компас и ключ

Пролог

«АНИМАЛ ТАЙМС», 1 октября 1887 года

Цена: 2 пенса

Утренний выпуск

КОМПАС ИСЧЕЗ!

МУЗЕЙНЫЙ СКАНДАЛ ГРОЗИТ ПЕРЕПИСАТЬ ИСТОРИЮ ГОРОДА

Драгоценный артефакт эпохи основания Стальбурга похищен при загадочных обстоятельствах. Директор музея в истерике. Полиция разводит лапами.

СПЕЦИАЛЬНЫЙ РЕПОРТАЖ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА ФИЛИППА БРАЙТА

Стальбург, вчера, поздний вечер. Туман, как обычно в это время года, выползал из реки и липкими языками облизывал газовые фонари Мидтауна, когда в Историческом музее имени первого градоначальника случилось то, что уже окрестили «кражей века». Или, если верить шёпоту за кулисами, — «проклятием основания».

Золотой компас, который держал в лапах сам лорд-основатель Стальбурга, закладывая первый камень в фундамент нашего города, исчез. Испарился. Растворился в воздухе, оставив после себя лишь пустую витрину и нервный тик директора.

— Этого не может быть! — восклицал директор музея, почтенный филин Альдвин Кроп, когда наш корреспондент застал его в кабинете, заваленном бумагами и пустыми чашками из-под чая. Его огромные жёлтые глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас напоминали два блюдца, в которые налили кипяток. Оперение на голове стояло дыбом, что придавало ему сходство с растрёпанной подушкой. — Я самолично проверил витрину перед закрытием! В шесть вечера компас был на месте! Я прикоснулся к нему! — он протянул дрожащую лапу-коготь, словно всё ещё ощущал холод золота. — Я чувствовал его тяжесть, слышал тиканье внутреннего механизма. А в восемь... в восемь его не стало!

— Вы уверены, что не ошиблись во времени? — поинтересовался я, делая пометки в блокноте. За окном кабинета, в коридоре, уже толпились перепуганные служители, уборщицы с мокрыми тряпками и двое полицейских, которые, судя по их кислым мордам, предпочли бы сейчас находиться где угодно, только не здесь.

— Я филин! — возмутился Кроп, прижимая крыло к груди. — Я различаю время с точностью до секунды! Я знаю, когда пролетает почтовый голубь над крышей, и когда в трубе начинает сквозить! Это... это оскорбление!

Оскорблением, впрочем, пахло не только от слов директора. В воздухе кабинета витал устойчивый аромат валерьянки, которой, видимо, пытались успокоить раздёрганного филина, и ещё один, более тонкий запах. Запах страха. Да-да, почтенные читатели, страх имеет запах. Он кисловатый, чуть металлический, с привкусом старого пота. Так пахнут все, кто только что потерял что-то бесценное, и знает, что вернуть это уже не получится. Весь музей пропах этим запахом.

Витрина, где хранился компас, находилась в центральном зале, посвящённом эпохе основания города. Это был величественный зал с высокими сводчатыми потолками, расписанными фресками, изображающими благородных зверей-первопроходцев. Медведи в камзолах, лоси с теодолитами, бобры с чертежами — все они, казалось, с укоризной взирали на пустующее место.

Сама витрина, массивная конструкция из дуба и закалённого стекла, оборудованная по последнему слову техники, была цела и невредима. Стекло не разбито, замки не взломаны, сигнализация, которую установили всего месяц назад, молчала.

— Это работа профессионала, — изрёк один из полицейских, молодой хорёк с усиками, которые он нервно покусывал. Его звали, кажется, инспектор Уикер. — Или, — добавил он после многозначительной паузы, — это работа призрака.

Призрак. Легче списать всё на потусторонние силы, чем признать, что вы, Зоо Ярд, стоите с высунутым языком перед пустой витриной. Мы, журналисты, знаем этот трюк. Когда полиция говорит «призрак», это означает: «Мы не имеем ни малейшего понятия, что здесь произошло, но нам нужно сказать хоть что-то, чтобы не выглядеть полными идиотами».

— Призрак? — переспросил я, стараясь, чтобы в голосе не звучала откровенная насмешка.

— Основатель города, — встрял директор Кроп, которого, видимо, эта версия не успокаивала, а, напротив, приводила в ещё большее возбуждение. — Говорят, его дух до сих пор бродит по залам! Он не любил, когда к его вещам прикасаются чужие лапы! Может, он сам забрал его!

— Как удобно, — заметил я, — что дух имеет доступ к сложным замкам и может проходить сквозь стекло, не оставляя следов. Не хотите ли вы сказать, что ваш основатель был мастером-взломщиком?

Директор обиженно захлопал глазами, но промолчал.

В этот момент в зал вошёл сержант Грэхем, тот самый барсук, которого старые газетчики прозвали «ходячим протоколом». Он был воплощением бюрократии. С квадратной челюстью, квадратными плечами и, судя по всему, квадратными мыслями. В лапах он держал блокнот, куда старательно записывал показания свидетелей.

— Никто ничего не видел, — доложил он инспектору Уикеру голосом, лишённым каких-либо эмоций. — Охранник, кролик по фамилии Долгоух, в момент кражи спал. Говорит, что слышал странный скрип, но подумал, что это кошка. Уборщица, миссис Хвост, ушла в восемь. Она утверждает, что видела у входа подозрительную фигуру, но не может описать её, потому что было темно и она не носит очки.

— Не носит очки? — переспросил Уикер с нарастающим раздражением. — Как можно работать уборщицей в музее и не носить очки?

— Она сказала, что очки ей не к лицу, — пожал плечами Грэхем. — И добавила, что если бы мистер Кроп платил ей больше, она бы купила себе монокль.

Директор издал звук, похожий на удушье.

— Я не нанимаю её для того, чтобы она следила за ворами! — закричал он, размахивая крыльями. — Я нанимаю её, чтобы она мыла полы!

— Полы чистые, — невозмутимо ответил Грэхем, заглядывая в блокнот. — Она свою работу знает. Но воров не видит. Это факт.

На этом месте наш корреспондент позволил себе покинуть зал и прогуляться по музею. В коридорах пахло пылью, лаком для мебели и старой бумагой. Тем особенным запахом, который бывает только в местах, где хранятся века. Между экспонатами сновали перепуганные служители. Белки в ливреях, старый барсук-реставратор с лупой на лбу, который всё пытался найти хоть какую-то зацепку.

— Ничего не понимаю, — бормотал он себе под нос. — Замок как замок. Механизм простой, но надёжный. Чтобы его открыть без ключа, нужно обладать либо феноменальным талантом, либо иметь ключ. Или, — он понизил голос до шёпота, — иметь доступ к мастер-ключу.

— Кто имеет доступ к мастер-ключу? — спросил я.

Барсук оглянулся по сторонам, как заговорщик.

— Только директор, — прошептал он. — И я. И ещё... ну, ещё Георг. Он наш таксидермист. Но он крот, он вечно сидит в своей мастерской и чучела набивает. Ему-то зачем?

— Может, он хотел набить чучело компаса? — пошутил я. Барсук не оценил.

У выхода из музея меня перехватила пожилая выдра в фартуке, уборщица, миссис Хвост. Она держала в лапах ведро и, судя по всему, была очень обижена тем, что полиция не восприняла её показания всерьёз.

— Я видела! — заявила она, сверкая маленькими глазками. — Я видела фигуру! Не из наших! Не из музейных!

— А кто? — терпеливо спросил я.

— А чёрт его знает! — фыркнула выдра. — Может, крыса. Может, крот. Маленький, тёмный, в плаще. И всё время оглядывался. Я хотела крикнуть, но он так быстро исчез, что я подумала, привиделось. А потом, представляете, он меня чуть не сбил с лап! Выскочил из-за угла и умчался вниз по лестнице! Я чуть ведро не уронила!

— А где он скрылся?

— Как где? — удивилась выдра. — В подвал! Только у нас подвал заперт, а он туда юркнул, и нет его! Как сквозь землю провалился!

Сквозь землю. Очень удачное выражение, учитывая, что под Стальбургом существует целый лабиринт старых тоннелей, водостоков и катакомб. Но об этом мы, простые обыватели, стараемся не думать. Там, под землёй, по слухам, живут те, кто предпочитает не показываться на свет.

Я решил проверить подвал. Спускаться в сырость и темноту не хотелось, но профессиональный долг превыше всего. Лестница была крутой, ступени скользкими, и в воздухе витал уже не просто страх, а настоящий запах запустения. Смесь плесени, стоячей воды и крысиного помёта.

Внизу было тихо. Слишком тихо. Слышно было, как где-то далеко капает вода. Слышно, как шуршат стены, усадьба дышит. И ещё... и ещё я услышал нечто странное. Едва уловимый, но очень отчётливый механический звук. Как будто где-то рядом тикают часы. Тик-так. Тик-так. Я замер, прислушиваясь. Но звук тут же прекратился.

В подвале я нашёл только старую мебель, ящики и толстый слой пыли. Никаких следов, никаких отпечатков лап. Только на полу, у дальней стены, лежал... обломок серого пера. Обычное перо, каких много у любой вороны. Я хотел было его поднять, но в тот момент сверху раздался голос инспектора Уикера, и я поспешил покинуть это негостеприимное место.

Но это перо... и тиканье. Я не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдал. Что в темноте подвала есть глаза.

Когда я поднялся наверх, полиция уже сворачивала свои пожитки. Уикер раздражённо отдавал приказы:

— Никого не пускать. Ничего не трогать. Выставить охрану. Завтра утром пришлём экспертов из управления.

— Из управления? — фыркнул Грэхем. — Они придут через неделю, не раньше. У них сейчас проверка пожарной безопасности в порту.

— Тогда вообще никого не пускайте! — рявкнул Уикер. — Дело закрыть! Временно!

Дело закрыть — самое любимое занятие наших доблестных стражей порядка. Если нельзя раскрыть — закрой. Если нельзя найти — потеряй. И пусть компас канет в Лету.

Я, разумеется, не удовлетворился такой развязкой. В то время как полицейские разъезжались по своим участкам, я задержался у входа в музей и стал разговаривать с толпой зевак, собравшихся у ворот. Среди них был маленький суслик-газетчик, который вертелся тут же с утра.

— Слышал, слышал! — затараторил он, когда я протянул ему пенс. — Про компас все говорят! А ещё говорят, что это не первый случай! В прошлом месяце у одного коллекционера пропала старая карта города! Тоже из музея, только он её не показывал, а держал в своём кабинете. И тоже, замок цел, сигнализация молчит!

— И что? Полиция нашла ту карту?

Суслик засмеялся, сверкнув острыми зубками.

— Полиция! Да они сказали, что это старьёвщик утащил на дрова! А карта, говорят, была на пергаменте, с золотым обрезом! На дрова!

Я сделал пометку в блокноте. Карта. Золотой обрез. Интересное совпадение.

— И ещё! — продолжал суслик, понижая голос. — Говорят, директор этот не просто так истерит. Он вчера, перед кражей, кому-то звонил. И сказал: «Я не могу, это слишком опасно. Меня могут убить». А на том конце провода ему ответили...

— Что ответили?

Суслик оглянулся по сторонам и прошептал на ухо:

— Ему сказали: «Выполнишь — будешь жить. Не выполнишь — умрёшь. Выбирай».

А потом суслик убежал, потому что его окликнул старший газетчик. Я остался стоять с этой фразой в голове. «Выполнишь — будешь жить. Не выполнишь — умрёшь». Что за странная угроза? Что должен был сделать директор? Что он мог скрывать?

Ответа у меня не было. Но одно я знал точно: эта история только начинается. И там, за кулисами, есть кто-то, кто дергает за ниточки. Кто-то, кто уже на шаг впереди полиции. И, возможно, даже впереди самого директора.

P.S. Редакция «Анимал Таймс» не раз сообщала о странной серии краж в городе, связанных со старыми артефактами. Карты, чертежи, старинные книги — всё это исчезает, словно по мановению волшебной лапы. Официальная версия — «обычный криминал». Неофициальная — в городе появился коллекционер, который скупает тайны нашего прошлого. И этот коллекционер не остановится ни перед чем.

Мы будем следить за расследованием. И если полиция, как обычно, окажется бессильна, может быть, найдётся кто-то, кто сможет найти невидимое и услышать неслышимое. Такие, говорят, есть. Они носят маски. И они не боятся искать правду там, где другие топчутся на месте.

Но это уже совсем другая история.

Филипп Брайт, специальный корреспондент «Анимал Таймс».

Врезка на полосе:

Внезапно, в самую ночь кражи, в редакцию пришло анонимное письмо без обратного адреса. Внутри был всего один клочок пергамента, на котором пером было нацарапано:

«Ищите того, кто знает, что компас — только ключ. Настоящая дверь — под землёй.»

Письмо не подписано. На обороте — странный символ: переплетённые ключ и перо. Что это? Послание от вора? Или подсказка от того, кто знает больше? Редакция оставляет за читателями право самим строить догадки. Но одно ясно: Стальбург — не просто город паровых машин и газовых фонарей. Он полон теней.

Настоящий детектив начинается не с преступления, а с вопроса, который никто не решается задать.