Токийский скрипач

Токийский скрипач

Прелюдии

Стоял жаркий июньский день, когда Такуми, которому на днях исполнилось шестнадцать лет, решил свести счёты с жизнью. Безумное отчаяние обрушилось на него в один миг, опустошив всё внутри.

В то время Такуми учился, чтобы стать профессиональным скрипачом, — это было смыслом его жизни в столь молодом возрасте. Для него игра на скрипке и мечта стать скрипачом были скреплены между собой подобно двум декам[1], скреплённым обечайкой[2]. Будто ещё задолго до своего рождения некая сила предопределила его на этот путь.

А началось всё с матери Такуми. Характер которой напоминал поток огненной лавы, не знающий компромиссов на пути к своим целям. Будучи пианисткой симфонического оркестра, она была одержима идеей сделать из сына виртуозного скрипача. Мать посадила его на домашнее обучение, сковав бесконечными практиками на скрипке и уроками музыки. Всё, чему учился Такуми, — это играть на скрипке с целью постичь совершенство.

Когда Такуми родился, мать, переступив порог дома, сразу наняла человека для ухода за ребёнком и вскоре вернулась в оркестр. Сама она редко подходила к кроватке и никогда не брала сына на руки — лишь иногда коротко спрашивала о его самочувствии, будто справлялась о погоде.

А когда Такуми исполнился год, он начал ползать быстрее, чем учился ходить, и с любопытством тянулся ко всему вокруг. Его глаза светились восторгом, когда он замечал что‑то новое: бабочку на стене, солнечный зайчик на полу или яркую игрушку, которую тут же пытался схватить обеими ладошками.

Однажды его оставили во дворе у бассейна. В прозрачной голубой воде покачивался огромный розовый фламинго — такой яркий и манящий, что малыш не мог оторвать от него взгляда. Такуми ухватился за сетку манежа и потянулся к птице маленькими дрожащими руками, но не смог дотянуться. Разочарование вспыхнуло в его глазах, и он, не зная другого способа, стал раскачивать манеж.

Колёса сорвались со ступенек. Манеж упал в бассейн и остался плавать на поверхности, медленно наполняясь водой через сетчатые стенки. Когда холодная вода коснулась его ножек, Такуми расплакался.

На крик выбежал человек, присматривавший за ним, и вытащил ребёнка из воды. Малыш дрожал всем телом, его крошечные кулачки сжимались и разжимались, будто он всё ещё пытался ухватить тот далёкий розовый фламинго.

В тот же час матери позвонили в оркестр. Вернувшись домой, она заглянула в кроватку и спросила ровным, бесстрастным голосом:

— Он жив?

— Спит.

Она молча вышла из комнаты, даже не задержавшись на секунду дольше.

Через несколько дней мать уволила того человека и наняла другого. Люди в доме менялись постоянно: одни не выдерживали её характера, другие не справлялись с Такуми. Постоянная смена людей сделала Такуми необычайно наблюдательным ребёнком. С каждым новым человеком он всё быстрее учился различать интонации, выражения лиц и настроение по едва заметным мелочам. Он словно тренировался быть незаметным, удобным, чтобы хоть кто‑то задержался рядом.

Ничто не оставалось постоянным надолго. Один человек запрещал разговаривать за столом, другой, наоборот, требовал поддерживать беседу. Менялись привычки, правила, даже вечерние ритуалы перед сном. Постепенно Такуми привык не ждать устойчивости ни от вещей, ни от людей.

С возрастом в нём появилась странная сдержанность. Он рос тихим, вежливым и почти никогда не спорил со взрослыми, словно внимательно следил за чужим настроением и старался не доставлять проблем.

Иногда казалось, что детство прошло мимо него незаметно. В его глазах всё чаще мелькала недетская усталость, будто он уже знал, что рассчитывать можно только на себя. Со временем он вовсе перестал показывать лишние эмоции. Где‑то глубоко чувства ещё оставались живыми, но он научился прятать их так надёжно, что даже сам иногда сомневался, есть ли они вообще.

Когда в один из июньских дней во дворе дома зацвели красные древовидные пионы, Такуми исполнилось пять лет. Вечером гостиная наполнилась незнакомыми людьми в дорогих костюмах и вечерних платьях. Они улыбались друг другу с той натянутой любезностью, которая напоминала Такуми маски театра Но: красивые, но неживые, застывшие в вечном выражении вежливости.

Мать спустилась со второго этажа в длинном золотом платье. В её движениях была привычная уверенность человека, привыкшего находиться в центре внимания. Впервые за долгое время она держала сына за руку — но её пальцы были холодными и напряжёнными, словно она держала не руку ребёнка, а ручку тяжёлой сумки.

В центре гостиной стояли рояль и маленькая скрипка.

Когда мать села за инструмент и зазвучала мелодия «Happy Birthday», Такуми поднял скрипку к плечу. Перед тем как начать играть, он аккуратно вытащил белый платок из нагрудного кармана и положил его на плечо — совсем как взрослые музыканты, которых он видел на сцене. Этот жест казался ему очень важным: так он становился «настоящим» музыкантом.

Смычок дрогнул в его маленькой руке, и на секунду Такуми испугался, что сейчас всё испортит. Взрослые постепенно затихли, и в этой тишине звук его первых нот прозвучал особенно робко и неуверенно.

Такуми играл вместе с матерью, стараясь не ошибиться ни в одной ноте. Гости переглядывались, перешёптывались и смотрели на ребёнка с возрастающим удивлением. В их взглядах было не столько восхищение, сколько пристальный интерес — словно перед ними находился не мальчик, а редкое явление, требующее объяснения. Кто‑то даже достал фотоаппарат, и яркая вспышка на мгновение ослепила Такуми, заставив его вздрогнуть.

Когда музыка закончилась, Такуми опустил скрипку и впервые почувствовал странную тревогу, которая поселилась где‑то внутри и не давала дышать полной грудью. Голоса вокруг становились всё громче. Кто‑то говорил о таланте, кто‑то — о будущем, кто‑то уже рассуждал о сцене и больших концертных залах. Но сам Такуми ощущал только нарастающее одиночество, словно его отгородили от всех невидимой стеклянной стеной.

Он ещё не понимал почему, но в тот вечер среди аплодисментов и восторженных улыбок впервые почувствовал нечто пугающее — будто вся его дальнейшая жизнь уже была кем‑то решена заранее, а он сам был лишь красивой деталью в чужом замысле.

Тогда же между ним и матерью возникло едва уловимое чувство отчуждения. Он не смог бы объяснить его словами, но интуитивно почувствовал: окружающим нужна не его настоящая личность, а образ, который можно показать миру. И даже мама, державшая его за руку, смотрела на него не как на сына, а как на продолжение своей мечты.

Так началась светская жизнь Такуми. Приёмы, выступления, знакомства с музыкантами, бесконечные разговоры о его будущем постепенно стали привычной частью детства. Люди восхищались им, хвалили его слух, технику и редкую для ребёнка сосредоточенность. А сам Такуми всё сильнее привыкал существовать так, словно постоянно находится на сцене, где нельзя расслабиться ни на секунду.

Музыка постепенно стала для него не только искусством, но и способом выживания.

Мать часто повторяла:

— Если будешь трудиться не покладая смычка, весь мир будет аплодировать тебе не покладая рук.

В детстве эти слова звучали почти ласково, но со временем в них начал слышаться жёсткий ритм метронома, отсч

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дека — это верхняя и нижняя плоскости корпуса скрипки которые отвечают за звучание инструмента.

2

Обечайка — это боковая часть корпуса скрипки: изогнутые деревянные планки, которые соединяют верхнюю и нижнюю деки.