Goodbye, light

Арес усмехнулся, выпрямляясь и растирая затекшую шею.

— Заметано. Дай только воды глотну и пойдем. Я тут знаю одно место за углом, где готовят так, что твоя бабушка бы расплакалась от счастья.

— О, ты мою бабулю не трогай, – Тайрон погрозил ему пальцем, но глаза его смеялись. – Она про твою курицу скажет, что это мусор и будет права. Но я сегодня согласен даже на мусор. Жрать охота! Умираю.

Арес развернулся и направился к скамейке, где сиротливо валялся его рюкзак. Мышцы ног приятно ныли, в ушах все еще шумело от прилива крови, а во рту стоял металлический привкус усталости. Хорошей усталости. Правильной. Той, после которой спится без снов и просыпаешься с ощущением, что ты на что-то способен.

Он наклонился, расстегнул молнию и вытащил бутылку воды. Та была уже теплой и пластик неприятно прогибался под пальцами. Но Арес все равно сделал несколько больших, жадных глотков, чувствуя, как вода течет по подбородку, капает на голую грудь. А потом он бросил взгляд на телефон. Просто бросил. Случайно. И замер.

Четыре пропущенных. Три от «Джулиан Дрейк». Один от «Мама».

Арес застыл с бутылкой в руке, глядя на экран. Где-то на задворках сознания, еще не оформленная в слова, уже зашевелилась тревога. Отец никогда не звонил первым. Никогда. Для этого существовала Элеонора, существовала секретарша, существовали ассистенты и чертовы голуби, если угодно. Но Джулиан Дрейк лично набирал номер сына только в тех случаях, когда происходило что-то из ряда вон. Что-то очень плохое. Или очень важное. Что в его понимании было одним и тем же.

— Эй, Дрейк, ты там уснул? – донеслось с площадки. Тайрон уже натягивал свою майку, поглядывая в его сторону. – Я курицу хочу!

— Секунду, – отозвался Арес. Голос прозвучал глухо, механически. Он не сводил глаз с экрана. Большой палец завис над кнопкой вызова. Что-то внутри сжалось в тугой, холодный комок. Это было чувство, которое он испытывал каждый раз, когда отец входил в комнату, когда его шаги раздавались в коридоре: тяжелые, размеренные, не терпящие возражений. Чувство, что ты снова в чем-то виноват, еще даже не зная, в чем именно.

Он нажал вызов. Гудок. Второй. Тишина. А потом Голос. Голос, который он ожидал услышать меньше всего.

— Арес. – Джулиан говорил ровно, без эмоций, как всегда. Но в этой ровности сквозило что-то такое, от чего Аресу вдруг стало холодно. – Ты помнишь, что у нас обед в час?

— Помню, – ответил Арес. Пауза. Длинная, вязкая, как патока.

— Замечательно. – Еще одна пауза. – Тогда, может быть, ты объяснишь мне, почему я звоню тебе уже четвертый раз, а ты не берешь трубку? И почему, когда я позвонил в службу безопасности здания, мне сказали, что ты ушел в девять утра?

Арес закрыл глаза. Вот оно. Все как обычно. Служба безопасности. Контроль. Каждое движение, каждый вздох, каждая минута его времени должны были быть учтены, зафиксированы и одобрены. Как музейный экспонат. Как одна из тех чертовых картин, которые нельзя трогать руками.

— Я на тренировке, – сказал он. – В Гарлеме. Как обычно по субботам. Я тебе говорил.

— Ты мне говорил, – голос Джулиана не изменился ни на полтона, но именно это и было самым страшным. – А я тебе говорил, что эти твои игры не должны мешать семейным обязательствам. Обед перенесен на двенадцать.

— Что?! – Арес дернулся, словно от удара током. – Но ты не говорил!..

— Говорил, – перебил его отец. – В среду. За ужином. Но ты, очевидно, был слишком занят своими мыслями, чтобы слушать. Или, может быть, своими играми.

В среду. Арес попытался вспомнить. Среда. Ужин. Точно, был ужин. Отец что-то говорил про обед и о том, что приезжают какие-то важные гости из Лондона, что нужно быть дома раньше на всякий случай. А он сидел и думал о предстоящем матче школьной лиги. И пропустил. Все пропустил. Черт. Черт, черт, черт.

— Сейчас ровно одиннадцать, – продолжал Джулиан и в его голосе наконец прорезалась знакомая до зубного скрежета нотка ледяного, безжалостного превосходства. – У тебя есть час. Приведи себя в порядок и будь дома ровно в полдень. Я надеюсь, ты не заставишь меня ждать. Иначе разговор будет совсем другим.

Короткие гудки. Даже не попрощался. Впрочем, как всегда.

Арес опустил руку с телефоном и несколько секунд просто стоял, глядя в никуда. Час. У него есть час, чтобы добраться с Гарлема до Верхнего Ист-Сайда, принять душ, переодеться и явиться пред светлые очи отца. А если он опоздает Он знал, что будет. Не физически, конечно. Джулиан никогда не поднимал на него руку, даже в детстве. Но он умел бить словами. Холодно, точно, расчетливо. Так, что синяки оставались не на теле, а где-то гораздо глубже.

— Дрейк, ну ты чего там застыл? – Тайрон подошел ближе, уже полностью одетый, с рюкзаком на плече. Его голос звучал обеспокоенно. – Что-то случилось?

Арес моргнул, прогоняя оцепенение. Посмотрел на Тая и почувствовал острую, почти физическую горечь. Сейчас бы пойти с ним, взять эту чертову курицу, сидеть на скамейке, жевать, смеяться, обсуждать финты и спорить, кто круче – Леброн или Джордан. Быть нормальным. Быть собой. Но нет. Вместо этого его ждал обед с гостями из Лондона, натянутая улыбка, безупречные манеры и ощущение, что ты марионетка в театре, где спектакль ставит Джулиан Дрейк.

— Слушай, Тай – он замялся, ненавидя себя за то, что должен сказать. – Я не могу. Семейные дела. Обед. Важные гости. Отец звонил. Надо быть дома через час.

Тайрон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он знал. Знал про отца, знал про галереи, знал про то, что Арес живет в двух разных мирах и эти миры никогда не пересекаются. Он никогда не расспрашивал, не лез в душу, но все понимал без слов.

— Понял, – коротко сказал он. Без осуждения. Без насмешки. Просто констатировал факт. – Тогда давай, беги, пока твой старик тебе голову не открутил. Но тогда ты мне должен курицу, Дрейк. Слышишь? С процентами.

Арес слабо улыбнулся, хлопнув его по плечу.

— За мной не заржавеет. На следующей неделе двойная порция. Клянусь.

— Ну смотри, – Тайрон уже развернулся и направился к выходу с площадки. – Я запомнил. Ты слово дал. А слово, как говорила моя бабуля, дороже денег. И дороже картин твоего папаши.

Он помахал рукой, а через минуту скрылся за углом. Арес остался один на пустой площадке. Мяч все еще лежал на асфальте, забытый, никому не нужный. Солнце поднялось выше. Тень от кольца стала короче, резче, словно кто-то обрезал ее ножницами. Он наклонился, поднял свой старый мяч. Он был теплым, почти горячим.

Вздохнув, Арес запихнул мяч в рюкзак, закинул его на плечо и направился к выходу. Во рту пересохло, а в голове билась одна-единственная мысль: он опоздает? Нет Он не может опоздать, потому что должен сидеть за столом, улыбаться гостям, слушать разговоры о ценах на живопись и делать вид, что ему интересно. Делать вид, что он часть этой семьи. Делать вид, что он такой же, как они.

Дорога обратно прошла как в тумане. Метро проглотило его и выплюнуло обратно на Парк-авеню. Он почти бежал, лавируя между прохожими, обливаясь потом, чувствуя, как футболка прилипает к спине. В лобби его встретил уже знакомый консьерж и посмотрел с вежливо-осуждающим выражением лица. Арес проигнорировал этот взгляд, вошел в лифт и нажал на кнопку тридцать седьмого этажа. Двери закрылись, отрезая его от остального мира и он в последний раз выдохнул прежде чем снова стать Аресом Дрейком. Не парнем с площадки, а наследником, сыном, экспонатом в коллекции отца.

Лифт остановился. Створки разъехались. И первое, что он увидел, была мать.

Элеонора стояла в холле, нервно теребя край своего кашемирового джемпера. Ее лицо, обычно спокойное и безмятежное, как гладь пруда в безветренный день, было бледным и встревоженным. Глаза метнулись к нему сразу, цепко, с материнской тревогой, которая не имеет ничего общего с укорами или раздражением. Это была тревога в чистом виде. Страх за своего детеныша. Такой же древний, как само человечество.

— Арес! – она шагнула к нему, схватила за плечи, заглянула в лицо, будто проверяя, цел ли он. – Ну наконец-то. Я уже не знала, что думать. Ты не брал трубку, отец рвал и метал Ты в порядке? Ты не поранился? Дай посмотрю.

— Мам, я играл в баскетбол, а не воевал в Афганистане, – мягко убрал он ее руки, стараясь говорить спокойно. – Все нормально. Просто не слышал звонка. Пот и шум, сама понимаешь.

— Понимаю, – выдохнула она, но тревога в ее глазах не ушла. – Но ты пойми и меня тоже. Твой отец сегодня сам не свой. Эти гости из Лондона, новый аукцион, еще какие-то проблемы с доставкой картин Он нервничает. А ты знаешь, каким он бывает, когда нервничает.

Арес знал. Еще как знал. Джулиан в состоянии стресса превращался в ходячий айсберг. Холодный, безжалостный, способный потопить любой «Титаник», включая собственного сына. Спорить с ним в таком состоянии было все равно что биться головой о бетонную стену. Больно, бессмысленно и безрезультатно.

— Я быстро в душ, мам, – сказал он, направляясь в свою комнату. – Через пятнадцать минут буду готов. В костюме, галстуке, с приклеенной улыбкой. Как папа любит. Обещаю.

Элеонора ничего не ответила, только проводила его взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Аресу стало не по себе. Словно она знала что-то, чего не говорила. Что-то, что должно было произойти за этим обедом. Что-то, к чему он был совершенно не готов.

Он вошел в свою комнату, бросил рюкзак на пол и направился в душ. Горячая вода хлестала по плечам, смывая пот, пыль и запах асфальта. Он стоял, уперев руки в кафельную стену и смотрел, как вода утекает в сток, унося с собой остатки того, другого Ареса. Свободного.

Через пятнадцать минут он действительно стоял перед зеркалом, затягивая галстук. Серая ткань костюма сидела идеально, рубашка хрустела свежестью, туфли блестели. Отражение смотрело на него с легкой, едва уловимой насмешкой. Ну что, Дрейк, готов к очередному спектаклю? Готов играть роль примерного сына? Готов улыбаться и кивать, пока отец в очередной раз будет демонстрировать тебя гостям как свою самую ценную и самую послушную инвестицию? Арес поправил запонки: тяжелые, платиновые, с выгравированными инициалами «A.D.». Подарок отца на пятнадцатилетие. Символ статуса. Еще один штрих к портрету идеального наследника. И вышел в гостиную.

Гости уже прибыли. Он услышал их голоса еще из коридора — приглушенный, хорошо поставленный смех, звон бокалов с аперитивом, обрывки светской беседы. «совершенно потрясающая работа лондонская галерея в этом сезоне рынок современного искусства показывает небывалый рост» Слова текли плавно, словно дорогое вино из бутылки, которую Марта только что откупорила. А потом он вошел в гостиную и все головы повернулись к нему. Джулиан, стоявший у окна с бокалом, окинул сына быстрым, оценивающим взглядом. Осмотр прошел по разряду «удовлетворительно». Отец едва заметно кивнул, уголок его рта дернулся в подобии улыбки, а после он повернулся к гостям.

— А, вот и он. Мой сын, Арес. Прошу любить и жаловать.

Арес шагнул вперед, вежливо улыбаясь, и начал пожимать руки. Пара из Лондона — мужчина с бакенбардами и его супруга в жемчугах, — какой-то критик с вечно кислым лицом, которого Арес уже где-то видел Имена проносились мимо ушей, не задерживаясь в памяти. Он машинально говорил «очень приятно», «да, я тоже рад знакомству», «спасибо, отец много о вас рассказывал». Стандартный набор. Пустые слова. Фальшивые улыбки. Спектакль начался.

Но когда они садились за стол и Джулиан поднял бокал, чтобы произнести первый тост, Арес вдруг поймал взгляд отца. И то, что он там увидел, заставило его сердце пропустить удар. Это не был взгляд раздраженного родителя, чей ребенок опоздал к обеду. Это было что-то другое. Холодное. Расчетливое. Почти хищное. Словно он приготовил для сегодняшнего обеда особое блюдо.

Отец откашлялся, промокнул губы льняной салфеткой и обвел взглядом собравшихся. Медленно, смакуя момент, как хищник смакует паузу перед броском. Его бокал с шампанским поймал свет от люстры и по скатерти пробежал золотистый зайчик. Арес сидел напротив, неестественно выпрямившись, чувствуя, как воротничок рубашки вдруг стал тесным, как петля.

— Друзья мои, – начал Джулиан, и его голос звучал почти интимно, словно он собирался поделиться сокровенным секретом, – мы все здесь прекрасно знаем, что я не привык размениваться по мелочам. Когда речь заходит о будущем моей семьи, а тем более о будущем моего сына, я не признаю компромиссов. Компромисс, как говаривал мой дед, это искусство делить пирог так, чтобы каждый считал, что ему достался лучший кусок. Но в искусстве, которым занимаемся мы с вами, леди и джентльмены, нет места делению. Есть только победа.

Он замолчал ровно на секунду, проверяя реакцию. Грузная пара из Лондона закивала с той особенной, сытой благосклонностью, которая бывает только у людей, привыкших получать от жизни все и даже чуть больше. Мужчина, квадратный, массивный, с бакенбардами, походил на отставного борца сумо, которого зачем-то обрядили в костюм с Сэвил-Роу. Его супруга, дама в жемчугах и лиловом шелке, колыхалась при каждом движении, словно гигантский пудинг, который забыли поставить в холодильник. От них обоих пахло дорогим одеколоном

— Именно поэтому, – продолжал Джулиан и его взгляд наконец остановился на Аресе, пригвождая его к стулу, как булавка пригвождает бабочку к картону коллекционера, – я принял решение. После окончания школы Арес отправится в Лондон, где будет изучать искусство под чутким руководством моих дорогих друзей Малькольма и Беатрис Хэмптон-Смит. Он будет жить у них и проходить стажировку в нашей семейной галерее «Drake Contemporary London». Я считаю, это наилучший способ подготовить его к тому будущему, которое его ждет.

Тишина.

Она повисла в воздухе, густая, осязаемая, словно кто-то вылил на стол ведро холодной воды. Арес перестал дышать. Он слышал каждое слово. Они долбили по вискам, как маленькие, безжалостные молоточки, но смысл ускользал, отказываясь укладываться в голове. Лондон. Искусство. Стажировка. Жить у этих людей. Словно его жизнь была не его собственной, а пунктом в деловом контракте, который можно подписать, не спрашивая мнения главного фигуранта. Словно он был не сыном, а активом. Еще одной инвестицией.

— О-о-о, дорогой мой мальчик! – Беатрис Хэмптон-Смит всплеснула пухлыми руками и ее жемчужное ожерелье заколыхалось, как поплавки на волнах. Ее лицо расплылось в широчайшей улыбке, обнажая зубы, которые, несомненно, стоили дороже, чем весь этот обед, вместе взятый. – Ты даже не представляешь, как мы счастливы! Правда, Малькольм? Скажи ему, как мы счастливы!

— О да, – пробасил Малькольм, откидываясь на спинку стула так, что та жалобно скрипнула под его весом. Он сложил руки на необъятном животе и его глазки-бусинки, утонувшие в складках кожи, заблестели от удовольствия. – Джулиан, ты не поверишь, но Беатрис буквально на днях говорила мне: «Малькольм, нам нужен наследник». Ну, в смысле, у нас есть наша дорогая Пенелопа, конечно, но она, знаешь ли, ударилась в этот как его в экологический активизм. Протестует, приковывает себя наручниками к бульдозерам, ест одну траву и не бреет подмышки. Ужас. У-жас. – Он покачал головой, и его многочисленные подбородки заколыхались в такт. – А мы с Беатрис всегда мечтали о сыне. О ком-то, кто продолжит дело. Кто поймет. Кто не побоится испачкать руки в ну, в искусстве.

— О да, дорогой, – подхватила Беатрис, перегибаясь через стол и хватая холодную, безвольную руку Ареса в свою, горячую и влажную, словно свежеиспеченный хлеб. Ее прикосновение было липким от какого-то крема и Аресу стоило невероятных усилий не отдернуть пальцы. – Мы будем тебе как вторые родители. Лучшие родители! У нас в поместье в Суррее такой воздух И галерея в Мейфэре одна из лучших в Лондоне, ты знал? Твой отец и мой Малькольм построили ее буквально из ничего. Из пыли! Из пепла!

— Из пепла, – эхом повторил Арес. Его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Он медленно, почти механически высвободил свою руку из цепких пальцев Беатрис и положил ее на стол, рядом с нетронутой тарелкой.

— Ну, не совсем из пепла, конечно, – хохотнул Малькольм, явно не улавливая тона. – Скорее, из очень выгодных инвестиций.

Джулиан наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом, но в его глазах, глубоко, на самом дне, плясали крошечные, почти невидимые искорки удовлетворения. Он добился того, чего хотел. Он объявил о своем решении при свидетелях, при гостях, сделав невозможным немедленный отказ. Это был блестящий тактический ход. Шах и мат. При всем честном народе.

Элеонора, сидевшая между сыном и мужем, побледнела еще сильнее. Ее пальцы, унизанные кольцами, нервно теребили край скатерти. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, возможно, смягчить удар, перевести разговор в более безопасное русло, но Джулиан бросил на нее один-единственный взгляд и она закрыла рот, так и не произнеся ни звука. Этот взгляд говорил: «Не вмешивайся. Это не твое дело. Я решилЗначит, так и будет». И она подчинилась. Как всегда.

Но Арес О, Арес был не из тех, кто подчиняется. С раннего детства. С того самого дня, как он впервые взял в руки баскетбольный мяч и понял: вот оно. Его. Не отцовское. Не семейное. Его собственное. И сейчас, сидя за столом, глядя на самодовольные улыбки гостей, на холодное, как мрамор, лицо отца, на испуганное матери, он почувствовал, как внутри него поднимается волна. Горячая. Огромная. Неудержимая. Та, что сметает все на своем пути.

Он поднял глаза на Джулиана. И улыбнулся.

— А если я скажу «нет»?

Слова упали на стол, как камни. Звонко. Тяжело. Окончательно. Вилка, которую держал Малькольм, замерла на полпути ко рту. Беатрис перестала сиять. Ее лицо на секунду приняло выражение, которое появляется у людей, когда они понимают: что-то пошло не по сценарию. Совсем не по сценарию.

— Прости, что? – голос Джулиана не изменился ни на полтона. Все тот же ровный, хорошо поставленный баритон. Но лед в нем стал толще. Намного толще.

— Я сказал: а если я скажу «нет»? – Арес повторил медленнее, громче, чеканя каждое слово. Он отодвинул стул. Тот скрежетнул по паркету, издав звук, похожий на вскрик и встал. Теперь он смотрел на отца сверху вниз. Это, должно быть, было единственное преимущество, которое у него оставалось. Чисто физическое. Но и его было достаточно. — Ты спрашивал меня? Ты вообще допускал мысль, что я могу не хотеть ехать в твой чертов Лондон к этим– он запнулся, бросил взгляд на Беатрис и Малькольма, – к этим людям? Что у меня могут быть другие планы? Другая жизнь? Что я, в конце концов, не твоя собственность?

— Арес, дорогой – начала Элеонора, приподнимаясь со стула. Ее голос дрожал. — Пожалуйста, давай обсудим это позже, наедине, спокойно, не при гостях

— Нет, мам. – Арес даже не обернулся к ней. Он не сводил глаз с отца. – Мы обсудим это сейчас. Потому что «позже» в этом доме означает «никогда». А «наедине» Это когда он говорит, а я слушаю. Я устал слушать. Я хочу, чтобы он услышал меня. Хотя бы раз. Один-единственный раз.

Малькольм кашлянул и отложил вилку. Беатрис прижала пухлую руку к груди, изображая оскорбленную добродетель, но в ее глазах читалось скорее любопытство, чем обида. Такое, знаете, неприличное любопытство вуайериста, с которым смотрят на уличные драки и семейные скандалы. Критик с кислым лицом, сидевший с краю, и вовсе замер с открытым ртом, забыв про свой бокал. Он пришел на скучный великосветский обед, а попал в театр. В партер. В первый ряд.

Джулиан медленно, очень медленно поставил свой бокал на стол. Звук, с которым хрустальное основание коснулось полированного дерева, был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— Что ж, – произнес он. Ледяным тоном. Словно каждое слово было обмакнуто в жидкий азот. – Раз ты решил устроить этот спектакль при гостях, давай устроим. Ты хочешь, чтобы я тебя услышал? Я тебя слышу. Я слышу неблагодарного, избалованного мальчишку, который понятия не имеет о том, что для него делается. Которому предлагают будущее. Великолепное, обеспеченное, блестящее будущее, а он воротит нос, потому что ему больше нравится гонять мяч по грязному асфальту с чернью из Гарлема.

— Это мои друзья! – крикнул Арес, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Голос сорвался на верхней ноте, и это было унизительно, по-детски, но ему было плевать. – Это не «чернь»! Это люди! Живые, настоящие люди, которые не оценивают друг друга по ценнику на стене! Которые не продают и не покупают души оптом и в розницу! В отличие от тебя и твоих

Он запнулся, но было поздно. Слово уже сорвалось, повисло в воздухе, как дым от выстрела, который нельзя вернуть обратно в ствол.

— Договаривай, – тихо сказал Джулиан. – Договаривай, Арес. Не стесняйся. Ты начал Так заканчивай.

— Арес, пожалуйста, умоляю тебя, – Элеонора вскочила, схватила его за локоть. Ее пальцы были ледяными и дрожали. – Просто уйди в свою комнату. Просто уйди. Мы поговорим потом. Все уладим. Не делай этого сейчас. Не при них. Не с ним. Ты же знаешь, чем это кончится.

Но он не ушел. Он вырвал руку Не грубо, но решительно, сделал шаг назад, чтобы видеть всех разом. Отца Ледяного, собранного, с каменным лицом и глазами-скальпелями. Мать Испуганную, бледную, сломленную, не смеющую перечить. Гостей Ошарашенных, любопытных, жадных до чужого скандала. И себя В отражении огромного, во всю стену, зеркала в стальной раме. Высокого, жилистого парня с пылающими глазами, красными пятнами на скулах и сжатыми в кулаки руками. Парня, который только что объявил войну.

— Я. Не. Поеду. – сказал он, разделяя слова паузами, вбивая их, как гвозди. – Ты можешь лишить меня денег. Можешь запереть меня в этой квартире. Можешь пригрозить мне всем, чем угодно. Я не поеду в Лондон. Я не буду изучать твое искусство. Я не стану частью твоего бизнеса. У меня свой путь. И если ты не можешь этого принять Это твоя проблема. Не моя.

Джулиан молчал. Секунду. Две. Три. Тишина сгустилась до такой степени, что ее, казалось, можно было резать ножом и подавать на десерт. А потом он улыбнулся. Но это была не улыбка. Это был оскал, замаскированный под вежливость, — тонкий, как лезвие, и такой же опасный.

— Я вижу, воспитание, которое я тебе дал, не пропало даром, – произнес он. – Ты умеешь говорить. Красиво. Пафосно. Даже убедительно. Жаль только, что ты до сих пор не научился главному Понимать, с кем ты разговариваешь.

Он взял свой бокал и сделал крошечный, почти незаметный глоток, не сводя глаз с сына. — Я не буду обсуждать это с тобой сейчас. Потому что здесь нечего обсуждать. Решение принято. И ты поедешь в Лондон, Арес. Ты поедешь, потому что я так сказал. Потому что я твой отец. Потому что, пока ты живешь в моем доме и ешь мою еду, ты будешь делать то, что я скажу. Это понятно? Или нужны более простые слова?

— Да пошел ты, – сказал Арес.

Тихо. Но отчетливо. Каждое слово как плевок в лицо.

Беатрис ахнула, прижав салфетку к губам. Малькольм издал какой-то неопределенный звук: не то смешок, не то всхлип. Элеонора закрыла лицо рукой. Критик с кислым лицом медленно, с наслаждением отпил из бокала, предвкушая, как будет пересказывать эту историю своим друзьям. А Джулиан Джулиан перестал улыбаться.

— Вон, - сказал он. Голос был тихим, но в нем звенела такая сталь, что, казалось, еще немного и воздух начнет искрить. – В свою комнату. Сейчас же. Ты опозорил меня, опозорил мать, опозорил гостей. Ты не выйдешь из дома до понедельника. Никакого баскетбола. Никаких прогулок. Никаких друзей из Гарлема. Ты сидишь в своей комнате и думаешь над своим поведением. А в понедельник мы вернемся к этому разговору. И поверь мне, он будет совсем другим.

Арес стоял, сжимая и разжимая кулаки. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить наружу. Ему хотелось кричать. Крушить. Опрокинуть этот чертов стол со всей его дорогой посудой и этими улыбающимися, самодовольными лицами. Но он сдержался. Не потому, что испугался. А потому, что увидел глаза матери. В них стояли слезы. Настоящие, горячие, беспомощные слезы. И именно это, а не гнев отца, заставило его развернуться и выйти.

Он прошел через гостиную, чувствуя на спине взгляды. Он толкнул дверь в свою комнату, вошел и закрыл ее за собой. Не хлопнул, нет, хлопать дверью было бы слишком по-детски... Просто закрыл. Плотно. Так, чтобы больше ничего не слышать.

Прислонившись спиной к двери, он медленно сполз на пол. Перед глазами все еще стояли лица. В ушах звенели слова. «Ты поедешь в Лондон». «Мы мечтали о сыне». «Решение принято...». «Пока ты живешь в моем доме...».

В своей комнате Арес подошел к окну. Он смотрел на зеленые кроны, на крошечные фигурки бегунов и велосипедистов. Там, внизу, была жизнь. Настоящая. Свободная. А здесь, наверху, была только клетка. Золоченая, просторная, с кондиционированным воздухом и видом на миллион долларов. Но клетка. Он уперся лбом в прохладное стекло и закрыл глаза.

В гостиной, за плотно закрытой дверью, воцарилась неловкая, звонкая тишина. Слышно было только, как Беатрис нервно помешивает ложечкой чай, да как Малькольм прочищает горло, не решаясь заговорить. Джулиан Дрейк стоял у окна, спиной к гостям, с идеально прямой осанкой, и смотрел на тот же самый Центральный парк.