Просто так… или так просто. Сборник рассказов

Яблоки падают!

Яблоки с веток срываются и падают!

Встреча в поезде

(Бабушка)

Поезд глухо стучал колёсами, и этот ритм, ровный и глубокий, связывал нас, незнакомых, тонкой нитью дороги.

За окном смазывался пейзаж: зелёные полосы леса, искры от шпал, узнаваемые лица городов и редких станций на пути из Северной Каролины в Нью-Йорк.

Я слушала её. Чёрная богиня в сатиновом берете, с длинными золотыми серьгами и изумрудными вставками, с усталостью доброй пантеры и мелодичным смехом.

Она сидела наискосок от меня, свет из окна скользил по её коже, и я видела её руки, словно выточенные из эбонита, изящные, заключённые в широкие браслеты дорогого золота. Длинные пальцы, острые ногти с золотым лаком. Мне нравилось в ней всё, её благородный возраст, её задумчивость и её внутренняя сила.

На её голове чёрный блестящий боннет.

Я похвалила:

— Красивый. Вам очень идёт.

Она задумалась на какое-то время, смотрела в окно, разглядывая мелькающие деревья, затем ответила красивым грудным голосом, кругло выговаривая слова:

— Я смеялась над бабушкой, что она всё время в тюрбане. А бабушка с усмешкой отвечала: «Подожди-подожди, придёт время, ещё вспомнишь меня». И вот пришло время. Я сама теперь в боннете, в платках.

Поезд втянулся в тоннель, и на мгновение стало темно, только её серьги вспыхивали зелёными искрами.

Я улыбнулась в темноте. И вдруг внутри ожила моя бабушка. Маленькая, чёрненькая, востроносенькая, как птичка, в белом платочке. Русская дворянка привела девочку из паломничества в Иерусалим. Никто не знал, кто она по крови, думали, турчанка (история моей семьи потеряла этот след). Ей было пять. Её назвали Анной.

Поезд ритмично бился в рельсы, я вдруг почувствовала, как колёса катят память вглубь меня самой.

Мне тоже было пять, когда она умерла. Мы почти не успели познакомиться. Но она во мне.

Помню, как она баловалась, читая нам про Дениску, передразнивала все голоса и всех персонажей: «сыски», «фыфки», «хыхки» — а мы с братом хохотали до слёз.

Или когда я говорила ей, что она несовременная, в своём несуразном платочке, а она отвечала:

— Погоди-погоди… придёт время…

Я не ношу платков, но я ношу её в себе, лице, в памяти о её руках, в тёмных посеребрённых прядях и в этой странной смеси греческой и иранской крови, что всплыла в тесте ДНК.

Я не ношу платков. Я ношу её терпеливость. Её смешливость.

И понимаю, что пришло моё время узнавать в себе мою бабушку.

Преодоление

Предчувствие нового дня (джезва)

Раньше, когда она сбегала вниз по лестнице, мелькали её голые коленки. Она спешила, не успевала.

— Ну вот опять…

Снова кофейная гуща вырвалась наружу и разлилась по плите.

На весь дом — запах горелого кофе.

Но как весело, как живо!

— Ура, ура, ура…

Я люблю такие утра, наполненные её энергией, радостью, любовью к жизни.

Вот она берёт чашки и идёт в сад. Кажется, выбрала японский фарфор с зелёными драконами. Это значит, сегодня разговоры о Японии: о сакуре, которую в этом году снова пропустили, о планах поехать осенью, потому что она любит осень, хоть и говорит, что грустит в это время.

Меланхолия…

В последний раз с друзьями она обсуждала «Дневник эфемерной жизни», японской писательницы X века.

Я вдохновилась тогда, и у меня родились строки, похожие на хайку:

Из жерла джезвы Кофеизвержение — Эротика утра.

Не судите строго, я ещё учусь. У меня ведь много времени для наблюдений.

Вот она задумалась, смотрит на полёт ястреба в небе, на кусты кизила у пруда. Потом открывает блокнот — тот, старый, потёртый, с обожжёнными страницами, который напоминает древнюю книгу, — и начинает писать. Блокноты у неё всюду: кожаные зелёные — турецкие, красные с резными узорами. Недавно появился этот коричневый, весь потрёпанный временем.

Но в последнее время она изменилась. Больше не бегает по лестнице. Стоит рядом с плитой, следит, чтобы кофе не сбежал. Иногда, задумавшись, капнет чем-то солёным. Не вижу, неужели плачет? Стала больше пить кофе, меньше пишет в блокнот. Сидит молча и смотрит непонятно куда.

На кухне переживают чашки в кобальтовую сетку — говорят, что они все в слезах.

А ещё странная причуда — бросает в джезву мелко нарезанный чеснок. Говорит, что так кофе становится изысканным и деликатным. По мне, он воняет чесноком, а вид у него — словно в него кто-то зубы набросал — брррр.

Я, конечно, люблю, когда она экспериментирует.

Помню мексиканский кофе с корицей и апельсиновыми корочками — аромат был, словно праздник. Или острый кофе с кайенским перцем, от которого по утрам плиту отмывали по три раза. Вот это были жаркие денёчки.

А я? Я — медная джезва ручной работы с восточным орнаментом, на три-четыре маленькие чашечки. Я просто хочу сделать её счастливой.

Недавно приходил айти-специалист чинить компьютер. После они долго разговаривали, потом пили кофе в саду. Когда он ушёл, она запела.

Вот и славно.

А я написала новое хайку:

Горьковато-сладкий Востока аромат вдыхаю — Предчувствие нового дня.

Чувствую, что скоро аромат кофе снова смешается с её весёлым голосом и вернёт ей радость. А я буду ждать утра, как всегда, и совершенствоваться в написании хайку.

Звездопад в степи

Марина с Корнеем добирались автостопом, в Спасске остановили грузовик до Рязани. Шофёр обрадовался ночным попутчикам — можно поговорить, отвлечься от сонливой усталости дороги.

— Жена? — кивнул шофёр в сторону Марины.

— Просто подруга, — уставший Корней был немногословен.

— Понятно, — протянул водитель Серёга, так он представился ребятам.

Ехали долго, вначале пути Корней рассказал любопытному и весёлому водителю историю их путешествия. Рассказал про друга, загремевшего в армию, о том, что Юрку могут забрать в Афган, что его там сразу могут убить, потому что он маменькин сынок, путает право-лево и, вообще, дохляк. Юркиной матери предложили дать взятку начальству учебки в Стерлитамаке, чтобы отмазать. Вот ребята и возили коньяк, икру и ещё деньгами. Взятку собирали родственники и друзья. После учебки Юрку пообещали отправить поближе к дому, в Выборгскую воинскую часть. Серёга слушал, ел семечки, чтобы не заснуть, и сплёвывал шелуху прямо на пол салона.