Холодец. Роман в 7 главах

При виде купюр жена как ошпаренная шарахнулась в сторону и вдруг резко сменила тон:

— Сашенька! Родненький! Клянусь, если к Дудкину сходишь, то я от тебя отстану и с баней, и с яблоней, и с полами, и с холодцом твоим, прости, хосподи!

— Че-е-е-его? — протянул с хохмой Саша, не веря ушам своим. — Кто… ты? Клянёшься?

— Крест даю! — жена сдула с губ растрёпанные волосы, перекрестилась и поправила ночнушку.

— Даже так?! Ну, так может заодно и по утрам меня доставать больше не будешь? — ехидно подхватил муж.

— Не буду! Сделай хоть раз, что я тебя прошу, и живи как вздумается! Да и деньги всё равно мои, чего тебе терять?

Колесников почесал репу.

— Мужики узнают, засмеют… — буркнул он под нос и следом улыбнулся во все оставшиеся двадцать три зуба. — А давай! — сжав кулак, Саша лихо хватил рукой в воздухе полукруг. — Только ведь пожалеешь потом.

— А это уже моё дело! Ты только сходи, а если обманешь — хуже будет, так и знай! И про мать не забудь!

— Забудешь её, как же… Могла бы хоть спросить меня для начала, хочу я её тут видеть или нет. Да и вообще, я же не доеду до станции…

— Доедешь! До рыбалки доезжаешь, вот и до станции доберёшься! Ты мужик или кто в конце-то концов?

Жена пристально посмотрела на мужа, съёжилась и поспешила обратно в спальню.

Озадаченный таким сюжетным поворотом, Саша растерянно посмотрел вслед улетучивающейся ночнушке. Вздрогнув от характерного хлопка дверью, Колесников взглянул сначала на деньги, потом на шкворчащий, подгоревший завтрак и, наконец, на кружку с чаем, который, по всей видимости, уже остыл.

***

Вьюга разгулялась на Вязовой, и пробираться сквозь сугробы стало ещё труднее, чем вчера. Саша подошёл к будке и отодвинул от входной дыры обрезок тёплого одеяла. Собака неподвижно лежала на сене, спрятав нос в пожухлую траву.

— Чего носопырку спрятал и не встречаешь? Не замёрз, надеюсь?

Услышав знакомый голос, Чаплин легонько завилял хвостом, затем приподнял морду и посмотрел на человека большими глазами.

— В спячку впал? Понимаю, сам такой. Ладно, не горюй… — Колесников потрепал четвероногого за ухом и направился к калитке.

Сторожевой пёс неторопливо выбрался из конуры и, побрякивая цепью, забрался на крышу, чтобы почесать лапой за ухом и проводить хозяина тоскливым взглядом.

***

Как-то раз, во время обеда, Колесников, по пути к Феде, заслышал озлобленный собачий рык. Завернув за угол консервного цеха, старший смены стал свидетелем того, как два бывалых, облезлых пса загнали в тупик щенка, потрёпанного и ужасно худого. Чёрно-белый малой скалил пасть, а его преследователи, разразившись громким лаем, вот-вот были готовы наброситься на сородича, лишь бы отобрать кость, которую он, по всей видимости, у них умыкнул.

Осмотревшись и не найдя под ногами ничего более подходящего, Саша вскинул руки, выругался и со всей силы запустил в поднявшееся облако пыли и грязи металлическую кружку. Заметив человека в фуфайке, шайка брызнула слюной и неспешно ретировалась, скрывшись в проёме высокого железобетонного забора.

Щенок же остался сидеть на месте. Несмотря на порванное ухо и глубокие раны, он смотрел на спасителя проникновенным взглядом, не издавая ни звука. Его бока, брюшко и часть хвоста были покрыты густой белой шёрсткой, которая изящным рисунком разбавляла чёрный окрас. Кличка Чаплин родилась сразу сама собой.

***

Предавшись воспоминаниям, Колесников вовсе не заметил, как оказался на проходной. Он стряхнул с себя налипший снег, ловко перепрыгнул через крестовину заклинившего турникета и постучался к Колпачку в его каморку.

— А-о-о-оу… — донеслось изнутри что-то мучительное.

Старший смены разом распахнул перекошенную дверь, застав Федю, стоящего с запрокинутой к лампе головой.

— Хорошо, что ты вчера не пришёл, а то бы тоже под горячую руку попался! — жалостливо произнёс охранник, пытаясь содрать со лба зелёный пластырь.

— Сковородкой?

— Чугунной, — прискорбно пояснил Федя, потирая ладонью приобретённую накануне здоровенную шишку. — Я ведь в этот раз даже извинился, а она всё равно за неё схватилась. И самое обидное знаешь что?

— Что?

— Так мне и надо!

— Тоже мне, удивил…

— Да ты взгляни на меня! Я же никто, обормот, у которого за душой пусто. Петлю на шею накинуть и то смелости не хватает.

— Ой, не-е-е… заканчивай давай, сколько можно!

— Заканчивать? А я ещё не начинал! Вот послушай… Когда Анька чугунием замахнулась, у меня перед глазами замедлилось всё, и жизнь по щелчку пролетела, да только не уловить её было: хлоп — мать, батя. Хлоп — школа, футбол на навозном поле. Помнишь, как я у Барабанова гол украл на самой линии, а он потом настучал на меня из-за зависти?

Колесников отрицательно качнул головой.

— А я помню! Помню, представляешь?! Только бах — и всё, снова окошко это паршивое. И что имею? Работа без выходных да грызня дома по любому поводу! Ой, Саня, вот возьму и уеду далеко и надолго… как пить дать!

— Как пить дать? Ха! Так сейчас уезжай, чего тянуть-то?

Федя замялся, сбавив обороты своей решительности:

— Думал… это… понедельника дождаться, чтобы с чистого листа начать. Или, ещё лучше, с нового года!

— Эх ты, ноги в руки и вперёд, с песней. Давай, пока нет никого!

— Легко тебе говорить, да только куда мне податься? — Колпачок весь покраснел. — Я дальше Заболотного толком-то и не был нигде.

— А ты хвати сразу далеко. Скажем… за границу!

Федя шикнул и почесал бочину.

— Ещё чего! Там же одни нелюди и антихристы, ты что, ящик не смотришь? Да и что у них там есть такого, чего у нас нет?

Саша скривил лицо и пожал плечами.

Помолчав немного, Колпак продолжил:

— Да без толку это всё, кому я нужен? Ты айда лучше к нам сегодня, в шашки порубимся. Аньку заодно про холодец спросишь, глядишь, она и обидки забудет ненадолго!

— Федь, пора мне. Ключи я забрал, запиши…

Колесников вышел на улицу и в свете фонаря наклонился к земле. Собрав в ладони достаточно снега, он слепил идеальной формы снежок, откусил от него четвертину и запустил остатки в сторону железнодорожных составов. Почувствовав, как во рту образовалась талая вода, Саша воодушевился, сгрёб в руки ещё больше снега и принялся старательно утрамбовывать его со всех сторон, пока не получился ком заметно крупнее предыдущего.

В этот же момент старшему смены закралась занимательная мысль. Он подался назад, открыл первую дверь, вторую, и, словно ворвавшийся ураган, запустил снежком в страдающего бездельем охранника. Не дожидаясь реакции, Колесников на всех парах рванул обратно к своему цеху и остановился лишь у входа, чтобы отдышаться. Холодный воздух обжигал горло, но на лице впервые за долгое время играла искренняя улыбка. Разогнув спину, Саша всмотрелся вдаль, учащённо втягивая воздух в лёгкие.

Вдруг прямиком из темноты с неумолимо надвигающимся свистом ему, точно в лоб, прилетела ответная вспышка. Бросок был такой силы, что Колесников тотчас растерялся, качнулся и бухнулся в сугроб. Следом из небытия выскочил радостный Федя. Он потрепал друга за шапку, сопроводив победу восторженным криком. Саше только и оставалось, что обтереть щёки снегом, чтобы оправиться от оглушительного удара.

— Видал? Вида-а-ал?! С первого раза в яблочко! — завопил Колпак.

— Ты это… лучше помоги встать, — притворяясь полностью обескураженным, протянул Колесников.

Федя, как ни в чём не бывало, нагнулся к товарищу, наивно протянул руку и тут же приземлился лицом в снежную гущу. Уже через секунду Колпачок ржал аки конь, разглядывая на снегу отпечаток своей физиономии. Наблюдая за другом, Саша тоже потихоньку засмеялся. Нерешительное хихиканье быстро переросло в гогот и безудержное веселье, да так, что на глазах обоих проступили слёзы. Остановиться было невозможно!

— Давно я так со смеху не умирал, — подметил Саша, продолжая сидеть в сугробе.

— И не говори… — Федя схватился за лоб, нащупывая шишку.

Колесников сверкнул глазами:

— А ты чего выскочил-то в одном свитере?

— Так тебя догнать захотелось! — Колпачок развёл руками, поднялся на ноги и зашагал обратно к проходной. — Ты это… заходи в обед, — добавил он, обернувшись напоследок.

***

В раздевалке ещё никого не было, поэтому Саша с небывалой лёгкостью скинул шапку, варежки и шубу. Колючий свитер, как водится, он сменил на синий халат, а валенки на лакированные галоши. Оставалось только надеть белую шапочку, что Колесников и сделал, устроившись за столом. Совершенно спокойно и не торопясь он достал штамп, открыл журнал и, не поведя бровью, вырвал хаотично расписанные страницы.

В ту же секунду в комнату начали вваливаться мужики.

— Салют!

— Евгенич, доброе!

— Здорова, Сань…

С разных сторон и от каждого, кто заходил в помещение, слышались приветствия. Старший смены поровнее уселся на стуле, подышал на клише и произнёс:

— Привет, Ильич. Здорово, мужики!

Трое работяг, не снимая верхней одежды, сразу подошли к столу. Остальные робко последовали их примеру, столпившись за спинами самых смелых.

— Санёк… — начал было первый.

— Ну как там Валерьевич? Сказал что-нибудь дельное? — продолжил второй.

— Насчёт премии был разговор? Дадут?! — по новой затараторил первый, не дав вступить третьему.

Колесников так и не придумал, как сообщить мужикам дурные вести, но приподнятое настроение развязало ему язык, и слова полились сами собой:

— Харя, а сам как думаешь? Где ты видел, чтобы руководство премии выдавало? Не пойми кто пустил слух, а вы поверили, как дети малые. Вот станете начальниками и будете себе надбавки выписывать до самой смерти, а пока скажите спасибо, что хотя бы зарплату платят. Или вам опять тушёнку домой таскать хочется?

— Так что, не будет премии? Или как? — прозвучал юношеский тенор с последних рядов.

— Час от часу не легче… Талоны давайте сюда, — произнёс Саша, не обращая внимания на салагу с галёрки.

— А я предлагаю не вставать на линию сегодня! — ударил кулаком по столу Харитон. — Посмотрим, как Петухов лично будет глушить и обескровливать, — поправив большие усы, Потехин обратился к остальным рабочим в комнате.

— Ага, и кишки извлекать! — добавил рядом стоящий Макар Егорыч.

— И туши пилить сам будет, — поддержал протест Тихомиров, стоявший в стороне у шкафчиков.

Все присутствующие в раздевалке захохотали. Все, кроме старшего смены.

— Ну и уволят вас! А если не уволят, то зарплаты лишат. И куда вы такие пойдёте? Работы за километры не видать. Заканчивайте бунт и не морочьте голову! — гаркнул Колесников самым серьёзным тоном.

— Ладно тебе, Санёк, чего взъелся? Нам и помечтать нельзя? Одна радость в жизни — представить начальника на нашем месте, — наконец выступил Ильич.

— И то верно… — с оттяжкой вздохнул старший смены. — Всё, что могу сделать, это выбить пару смен в праздники. Сырья не будет, поэтому приберётесь тут да по домам пойдёте.

— Но оклад же двойной начислят? — шевеля ушами и с першинкой в горле, уточнил Макар Егорыч.

— Двойной… двойной.

— Уже что-то! — Кособоков начал медленно стягивать с себя куртку.

— Вот бумага, пишите имена, кто надумает, а я наверх передам.

Внешне Колесников оставался спокоен, но утренняя радость быстро сменилась грустью и сожалением. Глубоко внутри он сам наивно надеялся хоть ненадолго перестать считать гроши, а может, и вовсе расплатиться со старыми, как его язва, долгами. Между делом в голове эхом прозвучал Петухов: «Вот и славно. Слышишь? Премию ты получишь, раз на то пошло…»

***

Желания находиться у конвейера не было, поэтому, наспех осмотрев оборудование, Саша поднялся на четвёртый этаж, кому надо передал список имён за своей подписью, а потом украдкой сбежал в кабинет №247, чтобы соснуть. Проникнув внутрь тесного убежища, он запер замок на все обороты и выдернул из розетки умирающий холодильник, чтобы тот не булькал и не гудел.

«Кошмар… Раньше хоть во сне дух перевести можно было», — с ужасом думал Колесников, вспоминая щипцы на шее.

— Нигде теперь покоя не будет…

Саша пододвинул стул ближе к батарее так, чтобы облокотить голову на тёплую стену, а ноги вытянуть и положить на стол. Усевшись поудобнее, Колесников сложил руки на груди и, досчитав до сороковой овцы, ощутил, как вчерашняя усталость накрыла его тяжёлой волной.

***

Ощущение бытия стало странным и совершенно непривычным. Саше чудилось, будто его несут куда-то на тарелке, да ещё и в кромешной, обволакивающей темноте. То тут, то там раздавался звон бокалов, играла расстроенная скрипка, звучал смех. Всё это, едва различимо, постепенно перетекало в протяжный гул.

Внезапно мрак отступил, и яркий электрический свет ударил сверху. Колесников с ходу узнал руку по часам, которые вчера указали ему на время. Исполинских размеров конечность неспешно уносила вдаль серебряную крышку в форме колокола, а рядом, как-то между делом, выросла жена — непривычно красивая, напомаженная, с кудрями и в кружевном платье. Она ткнула в мужа пальцем и злорадно засмеялась.

В этот момент всё вокруг загудело, и Сашу пронзило невыносимое осознание себя варёным куском мяса внутри сплошной желеобразной массы. Его бросило в дрожь, захотелось во что бы то ни стало сбросить оковы и бежать как можно дальше!

«Но как? Как бежать, когда ты холодец?!» — прокричал Колесников.

Поток мыслей оборвала та самая рука с часами, которая теперь вознесла над Сашей столовую ложку, полную хрена, а затем и вовсе повернула её так, что острая приправа резко свалилась на блюдо, распластавшись по всей массе.

В глазах потемнело и защипало… Колесников изо всех сил пытался разглядеть человека, притаившегося в тени. Он был уверен, что там стоит Петухов, отчего ему ещё больше захотелось вырваться и посмотреть в глаза негодяю! От столь кипучего порыва лампочка в люстре, кажется, моргнула, и в этой вспышке проступили мутные очертания лица, которое никак не удавалось уловить, словно оно было не подвластно восприятию. Лишь на миг нечто то ли сверкнуло, то ли улыбнулось и заглянуло Саше в душу. В ту же секунду ядрёный хрен начал невыносимо выжигать нутро…

***

— А-а-а-а-а! — с нечеловеческим криком тело потеряло равновесие и свалилось на пол.

Колесников лежал рядом со столом и тяжело дышал, постепенно приходя в сознание. Как только он почувствовал, что ноги, руки и голова снова подчиняются ему, он спохватился и импульсивно стал осматривать себя и всё вокруг. Вид знакомых бежевых стен немного успокоил Сашу, и, выровняв дыхание, он неуклюже попытался встать.

«Не может быть… бред какой-то…» — тихо подумал он, ощущая неприятное жжение в горле и сдавленность в груди.