Сломанные крылья

Тело училось заново. Это было странное чувство — наблюдать, как организм, который ты считал безнадежно сломанным, вдруг начинает адаптироваться. Мозг прокладывал новые нейронные дорожки — как объезд вокруг разрушенного моста. Вестибулярный аппарат перенастраивался. Руки, которые раньше были просто руками, теперь становились балансирами — он научился размахивать ими при ходьбе, как канатоходец шестом, и это помогало удерживать равновесие. Когда-то, сто лет назад, он учился ходить в младенчестве — и не помнил этого. Теперь он учился заново, и каждое движение было осознанным, вымученным, выстраданным. Ребенок просто падает и встает, не думая о биомеханике. Он думал. Он разложил ходьбу на составляющие — перенос центра тяжести, сгибание коленного шарнира, отталкивание стопой, мах бедра, — и собирал ее заново, как разбившийся самолет.

Протезы ломались постоянно. Он чинил их каждый вечер, сидя на кровати с пассатижами и отверткой. Коленный шарнир разбалтывался. Стопа трескалась. Ремни растягивались. Липучки переставали держать. Корсет натирал кожу до кровавых мозолей, и Леночка каждый день меняла повязки, качая головой.

— Вы себя угробите, Виктор Сергеевич, — говорила она. — Посмотрите, какая кожа. Сплошная рана.

— Заживет, — отвечал он. — У меня всегда все заживает.

Это было не совсем правдой. Культи не заживали толком с момента ампутации — кожа на них была тонкая, синюшная, склонная к пролежням. Но он не обращал внимания. Боль была просто сигналом, как лампочка на приборной панели, — индикатором того, что система работает на пределе. Он привык к таким сигналам. В авиации пределы — это норма.

Однажды утром он дошел до конца коридора и не остановился. Он повернул к лестнице. Это было глупо — лестница означала ступеньки, ступеньки означали падение, падение означало смерть. Но он стоял перед первой ступенькой и смотрел вниз, в пролет, где на площадке курил санитар из реанимации. Тот поднял голову, увидел Виктора на протезах и выронил сигарету.

— Ты... это... как ты?..

— Ногами, — сказал Виктор. — Уже лучше, чем вчера.

Он спускался по лестнице двадцать минут. Держался за перила обеими руками, ступенька — пауза — ступенька — пауза. Пот градом катился по лицу, капал на линолеум, оставляя темные дорожки. Санитар стоял внизу и смотрел с открытым ртом, боясь пошевелиться. Когда Виктор достиг площадки, он сел прямо на ступеньку и закрыл глаза. Сердце колотилось, как бешеное. Но он спустился. Сам. Без посторонней помощи.

— Тебя ж врачи убьют, — сказал санитар.

— Пусть сначала догонят, — ответил Виктор.

Теперь он ходил везде. По коридору, по лестнице, по больничному двору, когда позволяла погода. Василий выносил во двор стул, садился на него и курил, наблюдая, как его пациент наматывает круги вокруг клумбы с бархатцами. Другие больные — те, кто мог ходить, — останавливались и смотрели. Кто-то крестился. Кто-то качал головой. Одна старушка из терапии сказала: «Боженька помогает». Виктор не стал спорить — может, и Боженька, — но сам он думал, что ему помогает алюминий и злость.

Злость была хорошим топливом. Она сгорала ровно, без перебоев, давая энергию, когда мышцы отказывали. Он злился на врачей, которые сказали «никак». На профессора с его золотыми очками и бархатным голосом. На жену, которая ушла. На детей, которые стеснялись. На самого себя — за то, что два года смотрел в потолок и верил им. Два года. Семьсот тридцать дней. Семнадцать тысяч пятьсот двадцать часов. Их не вернуть. Но следующие часы — его.

К концу мая он ходил без поддержки. Недалеко — метров пятьдесят, не больше, — но сам. Протезы гремели, как ведро с болтами, походка была дерганой, роботизированной, ненатуральной. Но он шел. И когда он шел по коридору, встречные прижимались к стенам, как перед грузовиком.

Петр Иванович выписал его в начале июня — с формулировкой «для продолжения реабилитации в амбулаторных условиях». Это означало, что больница сделала все, что могла, и теперь он должен был справляться сам. Ему дали направление в санаторий для инвалидов, где были пандусы и поручни и где такие, как он, доживали свой век, глядя в телевизор. Он положил направление в тумбочку и забыл о нем.

Вместо санатория он снял квартиру. Деньги были — за два года скопилась пенсия, плюс страховая выплата от авиакомпании, которую он не тратил, потому что в больнице тратить было не на что. Квартира была на первом этаже хрущевки, с низкими потолками и запахом кошачьей мочи из подъезда. Но в ней была дверь без порога, и это было главное. Он мог войти и выйти сам.

В первый день в квартире он сел на табуретку и заплакал. Не от радости — от усталости. От того, что он один. От того, что стены чужие и пахнут чужими людьми. От того, что он не знает, что делать дальше. Ходить он научился — но зачем? Чтобы ходить по этой квартире? Чтобы смотреть в этот потолок?

Он просидел так час, потом вытер лицо, взял костыли и вышел на улицу. Шел просто так, без цели — мимо гаражей, мимо помойки, мимо старух на лавочках, которые провожали его взглядами. На углу стоял ларек с запчастями для велосипедов, и он купил там новую тормозную рубашку и пучок тросиков. Просто чтобы что-то купить. Чтобы руки были заняты.

Вечером он разложил на кухонном столе свои инструменты и начал делать третий протез. Вернее, вторую версию протеза. Первая была учебной — она показала, что принцип работает. Вторая была рабочей — на ней он ходил. Третья должна была стать настоящей. Такой, чтобы можно было не просто ходить, а жить.

Он заменил алюминиевые стойки на титановые трубки — их он заказал через интернет в магазине медицинского оборудования, потратив почти всю страховку. Титан был легче и прочнее. Коленный шарнир он переделал полностью: теперь это был микропроцессорный блок от списанного немецкого протеза, купленный на eBay за бесценок. Блок был сломан, но Виктор разобрал его, перепаял контакты (паяльник он купил в хозяйственном) и заставил работать. Немецкие инженеры, наверное, перевернулись в гробу, увидев, что русский пилот без инженерного образования сделал с их детищем. Но блок работал. Он анализировал походку и подстраивал сопротивление в шарнире в реальном времени. Теперь нога не просто сгибалась — она «думала», когда сгибаться, а когда блокироваться.

Стопу он сделал из карбона. Карбоновую пластину подарил ему Василий на прощание — сказал, что нашел на свалке авиаремонтного завода. Виктор не стал спрашивать, что Василий делал на свалке авиаремонтного завода. Пластина была от обшивки списанного Ту-154 — того самого типа самолета, на котором он летал. Он держал ее в руках и чувствовал странное родство с этим куском углепластика. Когда-то они оба были частью чего-то большого и летающего. Теперь оба лежали на кухонном столе, разрезанные на куски, и ждали новой жизни.

Карбоновая стопа пружинила при ходьбе. Она была не просто опорой — она накапливала энергию при касании и отдавала ее при отталкивании, как настоящая нога. Это изменило походку. Исчезла деревянная неуклюжесть, появилась плавность. Он все еще ходил как робот, но теперь это был робот из будущего, а не из фильма ужасов пятидесятых годов.

Корсет он перешил заново, используя дышащую ткань и гелевые прокладки. Гелевые прокладки были его собственным изобретением: он залил силиконовый герметик в пластиковые пакеты, дал застыть и пришил к внутренней стороне корсета. Получилось мягко и не натирало. Знал бы профессор из центра протезирования — его бы удар хватил. Но профессор не знал.