Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра

И на какую-то долю секунды мне вдруг кажется, что он набросится на меня, как снежный барс на Тамару. Или на Мцыри. Кто там на кого набрасывался: мысли спутались в сплошной клок овечьей шерсти в моей голове.

— Иди спать, — вдруг резко приказывает Сулейман, и я вздрагиваю от того, как внезапно меняется его тон. — Наверх, в свою комнату. Вставать через уже через три часа. В горах никто не спит до обеда. У нас слишком много дел.

Он поднимается на ноги так резко, что я едва успеваю отшатнуться. Его босые ступни с глухим звуком ступают по каменному полу, и он уходит вглубь дома, не оборачиваясь. А я остаюсь на коленях, сжимая в кулаке его шерстяной носок, и чувствую, как бешено колотится моё сердце.

Три часа сна. Потом — неизвестность. И этот дом. Этот мужчина. Этот запретный, обжигающий жар, который он во мне разжёг, даже не прикоснувшись ко мне.

Я поднимаюсь по скрипучей деревянной лестнице в отведённую мне каморку, падаю на жёсткую кровать, застеленную грубым льняным бельём, и закрываю глаза. Но перед моими глазами — только он.

Его глаза. Его голос. Его босые ноги, которые я только что держала в своих ладонях.

И я понимаю, что он разбудил во мне тёмную часть меня. Но я не позволю вырваться ей наружу.

У меня есть план. И я буду чётко ему следовать.

5

Мне кажется, я только что закрыла глаза. Буквально секунду назад моя голова коснулась жёсткой подушки, набитой овечьей шерстью, а веки, налитые свинцовой усталостью, сомкнулись, погружая меня в блаженное забытьё без сновидений. И вот уже чей-то голос, низкий и вибрирующий, как горный обвал, врывается в мой сон, безжалостно выдёргивая меня обратно в реальность.

— Вставай, невестка! Пора работать, Ляля!

Я распахиваю глаза и вижу перед собой Сулеймана. Он стоит в дверном проёме моей каморки, уже полностью одетый, свежий и собранный, словно и не ложился вовсе. За его широкими плечами в маленьком окошке только-только начинает сереть предрассветное небо, и я с ужасом понимаю, что на часах, должно быть, около четырёх утра.

— Вы серьёзно? — хриплю я, пытаясь приподняться на локтях. Каждая мышца в моём теле ноет после вчерашнего путешествия и сна на доисторическом матрасе. — Ещё даже петухи не проснулись!

— Петухи, может, и не проснулись, — усмехается мой свёкр, скрещивая руки на груди, — а вот бараны моего соседа уже трижды прокричали. В горах встают до рассвета, девочка. Давай, у тебя пять минут. И надень вот это, — он швыряет на кровать какой-то свёрток и выходит, прикрыв за собой дверь.

Я тру глаза, пытаясь сфокусировать зрение на том, что он мне принёс. Разворачиваю плотную ткань: на кровати лежит традиционное кавказское платье — длинное, в пол, из плотного тёмно-бордового бархата с золотой вышивкой по вороту и подолу. Мелкие, похожие на рассыпанное просо, бусины складываются в затейливый узор вдоль рукавов, а на груди ткань собрана в мелкие складки, которые, я уже предчувствую, подчеркнут мои формы самым коварным образом. К платью прилагается широкий пояс, украшенный серебряными монетками и подвесками, и я сглатываю, представляя, как они будут мелодично позвякивать при каждом моём шаге.

Это не просто одежда. Это униформа. Униформа женщины из рода Алиевых.

Да он что, совсем сдурел?! Я решаю, что плевать, надену свои джинсы и толстовку, и уже шарю руками в поисках своих шмоток, но не могу их найти.

Он забрал мою одежду.

Приходил сюда ночью и унёс её… И ещё: чувство, что он был здесь пока я спала, странным образом щекочет меня изнутри, как лёгкое куриное пёрышко…

Делать нечего: с тяжёлым вздохом натягиваю платье через голову, и бархат ложится на моё тело так, словно его шили специально для меня. Пояс обхватывает талию, делая её неожиданно тонкой, а грудь и бёдра от этого становятся ещё более выраженными, полными, выпирающими, ещё более... аппетитными и вызывающими. Я смотрю на себя в мутное зеркальце над умывальником и не узнаю: на меня глядит оттуда какая-то незнакомка с растрёпанными светлыми волосами и лихорадочным румянцем на щеках. Кавказская невестка.

Послушная. Покорная. План по усыплению бдительности свёкра начинает действовать прямо сейчас, и первый его пункт — стать такой женой для его придурка-сыночка, какую он хочет видеть.

А потом — побег.

Спускаясь по скрипучей лестнице, я слышу, как монетки на поясе тихонько позванивают в такт моим шагам, и чувствую себя так, словно на мне надет колокольчик, оповещающий хозяина о приближении его собственности. Сулейман уже сидит за массивным дубовым столом, и когда я появляюсь в дверном проёме кухни, его глаза вспыхивают чем-то тёмным и опасным. Он медленно, очень медленно окидывает меня взглядом — от вышитого ворота, облегающего шею, до бархатного подола, под которым едва виднеются мои босые ступни, и я чувствую, как под этим взглядом моя кожа начинает гореть.

— Так-то лучше, — произносит он наконец, и его голос звучит ниже обычного. — Теперь ты похожа на жену, а не на... — он делает паузу, подбирая слово, — туристку.

Я прикусываю язык, чтобы не схамить в ответ, и вместо этого оглядываю кухню в поисках завтрака. Стол пуст. Никаких тарелок с дымящейся яичницей, никаких блюдечек с горным мёдом и каким-нибудь свежим овечьим сыром, которые я втайне надеялась увидеть.

— А где еда? — вырывается у меня, и мой желудок предательски урчит, подтверждая вопрос.

Сулейман откидывается на спинку стула и расплывается в такой довольной ухмылке, что у меня чешутся ладони — то ли от желания влепить ему пощёчину, то ли от чего-то совсем иного.

— Завтрак сам не приготовится, Ляля, — говорит он тоном мудрого горного старца, который только что открыл мне великую истину бытия.

— Хорошо, — я беру себя в руки и включаю свою лучшую версию примерной хозяйки. Притворяться так притворяться. — Скажите, где у вас раковина, где холодильник и где плита, и я всё сделаю.

Чуть ли не делаю реверанс, чтобы ему угодить.

В ответ раздаётся звук, которого я никак не ожидаю. Сулейман Алиев, грозный владелец виноградников и табунов, отец моего неверного мужа и самый пугающий мужчина из всех, кого я встречала, вдруг запрокидывает голову и начинает хохотать. Да так, что каменные стены вибрируют, а где-то наверху испуганно блеет овца.

Ржёт, как взбесившийся жеребец. Точнее, табун жеребцов.

— Раковина?! — он вытирает выступившую от смеха слезу, и я вижу в его чёрных глазах настоящие искорки веселья. — Холодильник?! Плита?! — каждое слово он произносит так, словно это самая смешная шутка, которую он слышал за последние десять лет. — Девочка моя, вода у нас — в колодце во дворе. Плита — вот эта печь, которую тебе ещё предстоит растопить. А вместо холодильника — погреб под домом. Так что давай, покажи, чему тебя учили в твоём городском институте. Постарайся.

Он снова усмехается, и в этот момент я ненавижу его так сильно, что у меня темнеет в глазах. Но вместе с этой ненавистью где-то глубоко внутри снова просыпается то самое, тёмное и тягучее чувство, которое я испытала вчера, стоя перед ним на коленях.

Я выхожу во двор с ведром в руке, и утренний горный холод мгновенно пробирает меня до костей, заставляя соски затвердеть под бархатом платья. Колодец оказывается настоящим произведением средневекового искусства — с тяжёлым деревянным воротом, ржавой цепью и ведром, которое весит, кажется, не меньше, чем я сама. Я кручу этот проклятый ворот, чувствуя, как на ладонях, кажется, вздуваются волдыри, и думаю о том, что в городе сейчас, наверное, все нормальные люди спят в тёплых постелях. А я тут, в горах, добываю воду, как крепостная крестьянка.

Точнее, как кавказская пленница…

С горем пополам, расплескав половину по дороге, я возвращаюсь на кухню и застываю перед печью. Это монстр, сложенный из почерневшего от времени камня, с зияющим чёрным зевом и грудой золы внутри. Я никогда в жизни не разжигала печь. Никогда. Максимум, что я делала в городе — нажимала кнопку на электроплите.

— Помочь? — раздаётся за моей спиной голос Сулеймана, и я чувствую его присутствие каждой клеточкой своего тела. Он подходит так близко, что я ощущаю жар его тела сквозь плотный бархат платья. — Смотри, — его большая, загрубевшая ладонь накрывает мою руку, в которой я сжимаю пучок сухой растопки, и направляет её вглубь печи. — Сначала тонкие щепки. Потом вот эту кору — она хорошо горит. И только потом дрова. Дай огню воздух, не задуши его сразу, — его дыхание касается моего уха, и меня пробирает такая дрожь, что я едва не рассыпаю спички.

Его пальцы переплетаются с моими, и мы вместе поджигаем растопку. Маленький огонёк сначала робко лижет сухие щепки, а потом вдруг вспыхивает с жадным, голодным треском, и пламя отражается в глазах моего свёкра, делая их похожими на два раскалённых угля.

— Вот так, — шепчет он, и я не знаю, говорит ли он об огне или о чём-то совсем ином. — Теперь он будет гореть.

Мы завтракаем тем, что я сумела соорудить из найденных в погребе яиц, сыра, зелени и чего-то похожего на домашнюю колбасу. Яичница слегка подгорела по краям, лепёшка, которую я попыталась испечь на чугунной сковороде, вышла кривой и с комочками муки, но Сулейман ест молча, и только иногда я ловлю на себе его странный, изучающий взгляд. В этом национальном платье, раскрасневшаяся от возни у печи, с выбившимися из косы прядями, я чувствую себя странно — не неловко, а скорее непривычно. В этой одежде мои движения становятся другими. Плавными. Женственными. Пояс с монетками позвякивает, когда я тянусь через стол, и его взгляд каждый раз падает на мою грудь, которая под собранным в складки бархатом кажется ещё пышнее, чем обычно.

— Ну всё, — произносит он наконец, отодвигая тарелку, и в его голосе мне слышится какая-то досада, словно он сердится сам на себя. — А теперь пойдём работать по-настоящему.

Работать?! А что это было только что, если не работа?! Так, просто лёгкое развлечение, деревенское СПА для избалованной девицы?

Он ведёт меня через двор к длинной каменной пристройке, откуда доносится блеяние овец и острый, терпкий запах овчины. У входа он останавливается и оборачивается ко мне:

— У моего лучшего барана заноза в копыте. Ему нужно помочь. Ты ведь будущая хозяйка дома, Ляля. Пора знакомиться с хозяйством.

И тут из стойла раздаётся такой низкий, утробный звук, похожий на гудок парохода, что я невольно делаю шаг назад. Прямо в твёрдую, как скала, грудь моего свёкра.

Его руки ложатся на мои плечи, удерживая меня на месте. Я чувствую жар его ладоней сквозь ткань платья, и все мысли о баранах, занозах и копытах разом вылетают у меня из головы. Остаётся только это прикосновение и его голос, низкий и хриплый, прямо над моим ухом:

— Не бойся. Я научу тебя всему, что должна уметь женщина в этом доме, — и я чувствую спиной жар его тела.

Его твёрдость… Власть…

И я не знаю, что именно он имеет в виду, но внизу моего живота уже разгорается тот самый огонь, который он помог мне разжечь сегодня утром в печи. И этот огонь, кажется, потушить будет гораздо сложнее.

6

Сулейман

За день до этого

— Сулейман Ибрагимович, итальянцы на проводе, — в кабинет входит мой ассистент, Антон.

Коротко киваю и включаю видеоконференцию. По ту сторону экрана — Луиджи, мой давний знакомый.

Кстати, это он мне порекомендовал своего отличного портного и обувщика, которые одевали и обували ещё Берлускони.

— Как дела, каро? — расплывается его лицо в приветливой улыбке.

Которая меня, кстати, совсем не обманывает. Знаю, что этому хитрому лису от меня надо. Ну что же, пора принимать решение. Мне уже пятый десяток.

Я посадил дерево. Да что там дерево — леса. Построил дом, и не один. Целые аулы, посёлки. И только сын у меня один. Единственный. От моей Лейлы, которую я никогда не забуду.

Едва морщусь от воспоминания о моей потерянной далёкой любви, которая покинула меня навсегда двадцать лет назад, беру себя сразу же в руки и улыбаюсь своему приятелю.

— Всё хорошо, дорогой, всё хорошо. Спасибо, — киваю в ответ.

— Ну что, Сулейман, ты принял решение? — пытается вытащить он из меня согласие.

— Да, почти. Нужно ещё обсудить пару моментов, — пора с этим наконец-то поканчивать.

Я уже давно понял, что мой сын слишком далеко откатился от своего дерева, от своих корней. Его никогда не интересовали дела семьи, наши виноградники, пастбища, фермы. Одна надежда на внуков, но я даже не знаю, когда они появятся. Судя по Ибрагиму, он как-то не спешит обзаводиться потомством.

Ветер в голове. Городская жизнь, клубы, рестораны, городской бизнес слишком развратили его, и я бы приковал его цепями к родной земле.

Если бы мог.

Но это всё невозможно, и я понимаю это.

— Давно пора, каро, — начинает снова уговаривать меня Луиджи. — Тебе пора на покой, на полученные от нас деньги ты сможешь накупить себе дворцов по всей Италии! Отдохни! Ты так работал всю свою жизнь, пришла пора наконец наслаждаться ею! У нас такие девочки, просто ум отъешь, — закатывает он глаза к потолку и целует кончики пальцев.

Знаю я этого бабника.

Только мне не нужны никакие девочки. Моя любовь осталась лежать под тяжёлым валуном с моей Лейлой, моей единственной на всю жизнь. И только воспоминания о ней, о том, что она всё ещё лежит в этой земле, земле моего отца и деда, не дают мне всё бросить.

Хотя Луиджи наверняка прав. Вон Ахмед давно уже живёт в Ницце и в ус не дует. Продал свои виноградники и всё хозяйство каким-то инвесторам из Арабских Эмиратов и теперь катается на своей яхте вдоль Лазурного побережья.

И Султан тоже, мой старый приятель, уже давно живёт где-то на Сардинии… Один я остался на земле, вцепился в неё своими корнями, словно она меня держит.

Корни.

Пока у меня есть единственный сын, у меня есть корни, и я уже собираюсь продолжить обсуждение цены, как вдруг мой телефон моргает сообщением от Ибрагима: «Отец, Ляля хочет со мной развестись».

— Дорогой, я тебе перезвоню, — прерываю я разговор.

Ничего, Луиджи ждал несколько лет, подождёт ещё пару дней, ничего с ним не случится.

Смотрю на экран мобильного. В наше время мы и подумать не могли разводиться. Выбирали себе жену и мать для своих детей на всю жизнь. Я был против брака с этой русской. Это не наша кровь. Даже на свадьбу заглянул всего на одну минутку.

Так был зол, боялся, что сорвусь. Но я сам виноват: избаловал своего сына. Он всегда мне напоминал Лейлу, и каждый раз, когда нормальный отец отходил бы своего сына хорошенько хлыстом, я вспоминал её лицо, черты которого так и остались жить вечно в лице моего сына. Моего единственного наследника.

Может быть ему и стоит развестись? Вон, Алана, такая хорошая девочка, с детства была влюблена в него, может быть, привяжет его к земле наших предков. Хотя, о чём я говорю! За двадцать пять лет Ибрагим не привязался, так что ему поможет сейчас?

Ладно, поеду разберусь с этим вопросом, — вдруг всплывает в голове неожиданное решение. Пусть эта русская уйдёт, так будет лучше. Только пусть ни на что не рассчитывает. Надо, чтобы она подписала несколько соглашений и просто исчезла. Наше имя слишком известно, чтобы его полоскали в грязи.

Открываю дверцу своего джипа и усаживаюсь на сидение. Глаза не сразу привыкают к сумраку салона.

И тут вижу эти глянцевые вишнёвые губки, глаза цвета горного чистого ручья, размётанные по плечам волосы цвета спелой пшеницы… Передо мной сидит испуганная девочка, которая пытается казаться храброй, а я вдыхаю её спелый аромат свежеиспечённого хлеба, дома и сладкой горной ягоды.

Её простая одежда не скрывает вкусного женственного тела, мягкого, податливого, такого зовущего… До которого мне вдруг хочется дотронуться руками, смять её в своих пальцах, как пышную лепёшку, отломить кусочек… Попробовать её вкус…

Зарыться лицом, губами, в эти золотые густые волосы, которые бывают только у русских девочек…

Проходят всего доли секунды, которые мне кажутся вечностью, но моё тело вдруг отказывается подчиняться мне.

Я пришёл, чтобы сказать ей, что она может уходить, подписав все договоры, а мы найдём Ибрагиму отличную жену из нашего племени, но вместо этого я слышу, будто кто-то другой произносит за меня чужим голосом:

— Ты поедешь со мной. Я научу тебя быть хорошей женой. С Алиевыми не разводятся.

Всё. Назад пути нет.

Я слишком хочу эту девочку, как не хотел никого уже много-много лет в своей жизни…

Но я понимаю, что мне её нельзя…

И я пока совсем не знаю, что я буду делать со всем этим…