Последний закат

Fe → Cu → Ag

(«Железо» — водитель. «Медь» — связной. «Серебро» — наблюдатель.)

C6H12O6 + O2 → CO2 + H2O

(Маршрут: шесть точек, двенадцать минут на переход, нулевая

огласка.)

Na + Cl → NaCl

(Слияние групп. Контакт. Передача.)

Возьми полиция такую схему в руки — им понадобился бы такой же гений, как Лукас, чтобы понять, что за каждым элементом скрыт человек, за каждой стрелкой — движение, а за каждым уравнением — преступление, идеально замаскированное под школьную химию.

Мои родители ничего не знали о Лукасе.

А узнать — боялись.

7.

Впервые я увидела брата, когда мы возвращались из Пенсильвании в Нью-Джерси поздним вечером, когда дорога уже начинала утопать в теплой июльской синеве, но все еще было светло. Отмечали мамин день рождения — тихо, по-семейному, почти робко, будто боялись спугнуть хрупкое ощущение семьи, которое держалось на честном слове.

Лукас тогда уже почти исчез из нашей жизни: в свои тринадцать лет он жил, словно ему было двадцать пять. Уходил, возвращался, снова уходил — и каждый раз становился чуть дальше, чуть холоднее, чуть отстраненнее.

Мама боялась обращаться в службы: казалось, стоило только набрать их номер, и его увезли бы в какое-нибудь учреждение, где двери закрываются с глухим металлическим щелчком.

Я была слишком маленькой, чтобы помнить все сама, но память отца стала моими глазами на то время.

Мы остановились на заправке — у папы пробило шину. Он возился с домкратом, а рядом остановился дальнобойщик: огромный, усталый, с руками, будто выточенными из дуба, с лицом, обветренным дорогами. Они вдвоем меняли колесо, когда на подьездную дорожку заправки вылетела машина, от которой воздух будто дрогнул.

Додж Випер.

Глубокого синего цвета, как ночное море, белыми полосами, будто следами когтей и откидным верхом.

Машина не просто блистела — она сияла, как драгоценность, случайно оказавшаяся среди серых бензоколонок и пластиковых стаканчиков.

Парень за рулем вышел стремительно, почти бесшумно, и исчез в дверях придорожного кафе.

Отец, забыв про колесо, подошел ближе — заглянуть в салон, вдохнуть запах кожи, прикоснуться взглядом к мечте. Дальнобойщик присоединился, покачал угрюмо головой и, усмехнувшись, сказал, что такие автомобили не для обыкновенных людей.

Это для тех, кто наверху. — сказал он. — Конгрессменов, мэров...людей, у которых мир в кармане.

Мама тоже вышла из машины и взяла меня на руки — я была легкой, как теплый хлебный батончик — и повела в кафе за соком и булочками.

И вот в этот момент дверь распахнулась, и из нее вышел тот самый парень.

Худой.

Невысокий.

Быстрый, как вспышка.

Уверенный в себе.

Он нажал на брелок , и Випер мигнул фарами — игриво, почти насмешливо.

Отец застыл. Дальнобойщик тоже. Мама остановилась, будто ее ударило током.

Лукас... — прошептала она, прижимая меня к себе так крепко, будто я могла исчезнуть.

Он поднял глаза.

Взгляд — острый, тревожный, чужой.

Между ними повисло молчание, тяжелое, как гроза, которая вот-вот сорвется.

И потом он просто сел в машину.

Резко.

Быстро.

Не проронив ни слова.

И уехал, оставив за собой клубы пыли, запах бензина и ощущение, что мир треснул по невидимой линии.

Так мы узнали, что у Лукаса появились очень большие деньги. И что у него уже была машина, о которой обычные люди даже не мечтают вслух.

8.

У моего брата были очень неоднозначные отношения со школой. Он был создан не для её узких коридоров, не для её шумных перемен, не для её мелочной дисциплины. Лукас принадлежал миру чисел и реакций, миру, где всё подчинялось строгой логике и тайной красоте. Математика была для него лёгкой разминкой, почти игрой, но истинной страстью — той, что обжигала изнутри, — стала химия.

Он дышал формулами.

Он слышал музыку в таблице Менделеева.

Он мог часами стоять над пробиркой, наблюдая, как рождается новая окраска раствора, будто это был закат, который видит только он.

Лабораторией заведовал мистер Стэнли Эпплгейт — высокий, худощавый, с вечной сутулостью человека, который слишком много лет провёл, склоняясь над микроскопами и колбами. Его большие очки в стальной оправе поблёскивали тусклым светом ламп, и казалось, что за ними живёт не один человек, а целая вселенная мыслей.

Он заметил Лукаса сразу — в первый же сентябрьский день. Не по словам, не по поведению — по взгляду. По тому, как мальчик смотрел на доску, на формулы, на таблицу растворимости: не как ученик, а как наследник, которому наконец-то показали его собственное королевство.

Ученики младших классов в лабораторию не допускались — «в целях безопасности», «по регламенту», «по возрасту». Но для Лукаса сделали исключение. Эпплгейт настоял. Он говорил с директором тихо, но так, что спорить было невозможно.

И с тех пор Лукас стал его тенью — или, скорее, его отражением. Они работали рядом, как два учёных, разделённые лишь возрастом, но не уровнем понимания.

Между ними существовала связь, которую никто не мог объяснить.

Не дружба — слишком разный возраст.

Не наставничество — слишком равные умы.

Не отцовская забота — Эпплгейт был слишком сдержан, слишком сух.

Но когда Лукас входил в лабораторию, учитель поднимал голову так, будто в комнату вошёл человек, которого он ждал всю жизнь. А когда Лукас молча протягивал ему тетрадь с расчётами, Эпплгейт принимал её с осторожностью, с тем благоговением, с каким берут в руки редкую рукопись.

Они почти не разговаривали. Но их молчание было насыщеннее любого диалога.

Мистер Эпплгейт хотел написать рекомендательное письмо в Университет Пенсильвании, в Филадельфии — один из старейших и сильнейших научных центров страны, где кафедры химии и прикладной математики считались легендарными.

Он говорил Лукасу, что с его головой он мог бы:

проектировать ракеты для NASA,

разрабатывать новые материалы для аэрокосмической промышленности,

стать профессором теоретической химии,

или даже — он говорил это шёпотом — открыть собственную научную школу.

И каждый раз, когда он произносил это, в глазах Лукаса вспыхивала искра — маленькая, почти незаметная, но такая яркая, что Эпплгейт чувствовал её физически, как тепло.

Старая лаборатория была ветхой, почти заброшенной. Потолок местами осыпался, линолеум вздулся, шкафы пахли сыростью. Оборудование — древнее, как музейные экспонаты: потрескавшиеся пробирки, ржавые штативы, весы, которые показывали разный результат в зависимости от настроения.

Но Лукас любил её такой — как любят старый дом, в котором слышны шаги прошлого.

Когда у него появились большие деньги — грязные, опасные, теневые, о которых мать боялась даже думать, — он решил преобразить лабораторию. Он придумал историю о дяде — профессоре физики из Университета Мичигана, из города Энн-Арбор, заведующем кафедрой и председателе городского совета меценатов.

Школа проглотила эту легенду без тени сомнения.

Когда грузовики подъехали к школе, учителя вышли на улицу и застыли. Коробки были огромные, тяжёлые, с маркировкой ведущих научных фирм:

современные спектрофотометры,

электронные микроскопы,

ламинарные боксы,

центрифуги последнего поколения,

датчики температуры и давления,

компьютеризированные реакционные станции,

наборы для хроматографии,

целые комплекты лабораторной мебели из нержавеющей стали.

Мистер Эпплгейт стоял, держась за дверной косяк, будто боялся упасть.

Это же... это же стоит тысячи и тысячи долларов, Лукас... Как меценат выделил такую сумму для простой районной школы?

Лукас ответил спокойно, почти равнодушно:

У него были свободные фонды. Он давно хотел поддержать молодые таланты. Я лишь стал поводом.

И Эпплгейт поверил.

Потому что хотел верить.

Да, школа могла подать заявление в полицию — если ущерб был нанесён имуществу школы. Но директор понимал: если они подадут заявление, всплывут вопросы о происхождении денег, о «дяде», о странных пожертвованиях. Им это было не нужно.

И Эпплгейт — тихий, незаметный, но железный — настоял. Он говорил с директором долго, тяжело, с болью в голосе, которую слышали только стены.

Он добился:

отказа от заявления,

отказа от компенсации ущерба,

и письма с блестящей характеристикой, подписанной всеми учителями.

Он защищал Лукаса так, как защищают единственного сына.

После взрыва Эпплгейт постарел на десять лет. Он ходил по коридорам, как человек, потерявший часть себя. Он винил себя — за то, что не доглядел, не остановил, не понял вовремя.

На заседаниях суда он сидел в первом ряду, сжимая в руках старый блокнот Лукаса — тот, где мальчик впервые написал свои формулы.

Когда судья зачитывал вердикт, Эпплгейт закрыл глаза. Ему казалось, что каждое слово — это удар по его собственному сердцу.

После суда он долго болел.

Не телом — душой.

Он приходил в лабораторию, садился на стул Лукаса и смотрел на пустой стол, как на могилу.

Он любил этого мальчика. Любил так, как любят редкий талант, как любят свет, который вдруг погас.

9.

Школа горела.

Всё правое крыло было охвачено огнём — пожар вспыхнул после взрыва самодельного детонационного механизма.

Мама возвращалась домой, когда увидела издалека языки пламени, пожирающие здание средней школы Сент-Марленс. В груди у неё что-то болезненно кольнуло — будто сердце заранее знало: это связано с Лукасом.

Город наполнился воем сирен — пожарных, полицейских, скорой помощи. Воздух стал едким, густым, пропитанным дымом и пеплом, падающим с неба, как чёрный снег.

Когда мама подъехала к дому, ещё не успев ступить на порог, соседи выбежали к ней навстречу: Лукаса увезли в госпиталь — сильная кровопотеря, глубокие порезы вен, запястий, рук, до самого предплечья.

Мама побледнела.

Ощущение беды стало почти осязаемым, как холодная рука на плечах. Значит, и пожар был связан с её сыном.

«Хоть бы только живой ... остальное можно поправить», - повторялось в её голове, как молитва.

Не заходя в дом, она выбежала на дорогу и поймала первую попутку до госпиталя Камден-Хейвен, куда увезли Лукаса.

В больнице её не пустили сразу. Лукас находился в реанимации хирургического корпуса. Коридоры были полны суеты — медсёстры, врачи, носилки, запах антисептика, гул голосов.

Оказалось, что вместе с ним был госпитализирован и школьный сторож — ожоги первой и второй степени. Несчастливый день, несчастливое дежурство.

В коридоре мама увидела полицейских, разговаривающих с хирургом, который оперировал Лукаса.

Она подошла, едва держась на ногах:

Я его мать ... моего сына привезли несколько часов назад ... как он?

Офицер посмотрел на неё серьёзно, почти с жалостью:

Вы — мать Лукаса Хорна? У вашего сына, помимо ран, тяжёлая передозировка наркотическим веществом. Мы делаем всё возможное, мэм.

У мамы подкосились ноги.

Полицейские подхватили её и усадили на мягкий диван в зале ожидания. Медсёстры окружили её, кто-то принёс воду, кто-то держал за руку. В это время прибыл и мой отец.

Узнав о трагедии, он забрал меня из яслей и отвёз к своей сестре Энн в маленький городок Ривер-Хилл, неподалёку от Камдена.

Голова раскалывалась от вопросов.

Но ответы оказались хуже любого кошмара.

Лукас, невменяемый, с расширенными зрачками и бешеными глазами, держал в руках настоящую бомбу — обмотанную проволокой, со свечами, которые мама берегла для моего торта. Он подбежал к главному холлу школы и попытался ворваться внутрь, но сторож успел запереть центральные двери на щеколду.

Разъярённый, Лукас поджёг детонационный фитиль.

Когда он понял, что внутрь не попасть, он разбежался и со всей силы швырнул бомбу в окно правого крыла, которое всегда было чуть приоткрыто.

Стекло разлетелось.

Секунды.

Взрыв — мощный, оглушающий, будто началась война.

Сторож, услышав взрыв и почувствовав гарь, вызвал пожарных и полицию, затем попытался выбраться через главный вход. Но Лукас подставил под дверь доску, заблокировав выход, и закричал, остервенело, до хрипоты:

Я тебя сотру, сука чернозадая!

Сторож побежал к чёрному выходу, пробираясь сквозь дым и огонь, и получил ожоги. Выбравшись наружу, он потерял сознание.

Лукас же, обезумев, начал бить кулаками по стеклу дверей.

Стекло не выдержало.

Острые осколки изрезали ему руки, вены, предплечья. Он продолжал, пока не потерял слишком много крови и не рухнул на лестницу у входа.

Так его и нашли медики.

Полиция обнаружила неподалёку его сумку — тетради, формулы, схемы бомбы.

В кармане — пакет с кокаином.

Почти четыре грамма.

Лукасу грозила тюрьма.

Пока он лежал в реанимации, отец и инспектор по делам несовершеннолетних мистер Райт уже искали адвоката.

Мистер Райт был не просто инспектором по делам несовершеннолетних. Он был папиным другом, однокашником со школьной скамьи, человеком, который знал нашу семью слишком давно, чтобы оставаться равнодушным. И потому он помогал не по долгу службы — по долгу сердца.

Срок мог быть огромным: незаконное хранение наркотических средств, угроза убийством по расовым мотивам, умышленное причинение увечий легкой и средней тяжести, незаконное изготовление взрывного устройства и его использование, ущерб государственному имуществу.

Отец взял кредиты, заложил дом, продал отчий дом, разделив деньги с сестрой, и нашёл самого дерзкого адвоката во всём Нью-Джерси.

Когда Лукас пришёл в себя, он ничего не помнил.

Он был слаб, почти прозрачный, с синими губами, тонкими запястьями, забинтованными до локтей. Даже шея была испещрена заживающими ранами. Только взгляд оставался прежним — глубоким, пронзительным.

Через несколько дней маме позвонила женщина — кричала, возмущалась. Мама плакала, умоляла о встрече. В конце концов та согласилась.