Контракт на одержимость

- Авария? - Красин остановился в шаге от меня. Так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от его широкой груди. Он был намного выше меня, и в этой темноте его фигура полностью заслоняла собой то немногое освещение, что шло от окна. - Какая глупая, наивная ложь для девочки с дипломом MBA. Это не авария, Катенька. Это я отключил питание этого крыла со своего пульта. Мне надоел этот монотонный стрёкот твоего эксплойта. Он мешал мне думать.

У меня перехватило дыхание. Он знал. Он знал всё с самого начала.

Капкан захлопнулся с тихим, сухим звуком, и этим звуком было моё собственное прервавшееся дыхание.

Я попыталась сделать шаг в сторону, чтобы обойти его и прорваться к двери, но Красин среагировал мгновенно. Его движение было смазанным, пугающе быстрым. Прежде чем я успела осознать, что происходит, его большие, сильные ладони опустились на край стола по обе стороны от моих бёдер.

Он зажал меня. Я оказалась заблокирована между его тяжёлым, мускулистым телом и краем стеклянного стола.

Физическое напряжение в пространстве между нами взлетело до какой-то сумасшедшей, невыносимой отметки. Я чувствовала, как шёлк его тёмной рубашки едва заметно касается лацканов моего пиджака. Контраст между холодом стеклянной стены за моей спиной и этим обжигающим, плотным теплом, исходящим от него, кружил голову.

- Куда-то торопишься, Екатерина Алексеевна? - прошептал он, наклоняясь ниже.

Теперь его лицо находилось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела отблески серого света в его стальных глазах — они казались тёмными, почти чёрными, и в них горел тот самый опасный, первобытный огонь, который я заметила на совете директоров. Его горячее дыхание, пахнущее горьким кофе, коснулось моей шеи, заставив меня инстинктивно втянуть голову в плечи.

- Пустите меня, Максим Эдуардович, - мой шепот получился тихим, надтреснутым. Наш диалог окончательно перешёл на ту грань, где слова теряют свой первоначальный смысл, превращаясь в элементы игры власти и подчинения. - Это нарушение всех корпоративных норм. Вы не имеете права…

- Права? - Красин тихо, хрипло рассмеялся прямо мне в губы. Этот смех вибрировал у меня под кожей. — В этом здании, Катя, единственное право, которое имеет значение - это моё право делать всё, что я посчитаю нужным. Ты пришла в мою компанию по поддельным документам. Ты три часа взламывала мои серверы. И ты сейчас говоришь мне о правах?

Он медленно поднял одну руку со стола. Его длинные пальцы, тёплые и сухие, коснулись моего подбородка. Этот жест не был грубым, но в нём было столько непреклонной, собственнической силы, что я не смогла пошевелиться. Он аккуратно, но настойчиво заставил меня поднять голову, вынуждая смотреть ему прямо в глаза.

- Твоя кожа такая холодная, - выдохнул он, и его большой палец медленно провел по моей нижней губе, заставляя её слегка приоткрыться. Это прикосновение отозвалось внизу живота острой, тянущей вспышкой чистого, запретного магнетизма. Это был момент, когда страх и влечение смешиваются в такой токсичный коктейль, что разум просто отключается. - Ты дрожишь, птичка. От чего? От страха, что я вызову полицию? Или от того, как сильно тебе нравится то, что происходит сейчас между нами?

- Вы сумасшедший, - прошептала я, пытаясь дернуть головой, но его хватка на моем подбородке лишь слегка усилилась, фиксируя меня. Мои ладони упёрлись в его грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. Под тонкими слоями ткани я почувствовала жёсткие, ритмичные удары его сердца. Оно билось быстро. Так же быстро, как и моё. - Вы ничего не докажете. Мои файлы чисты.

- Мне не нужно ничего доказывать, Катерина Игоревна, - тихо, на самом краю слышимости, произнёс он.

Моё настоящее имя, сорвавшееся с его губ, подействовало на меня как удар током. Мои руки на его груди обмякли. Вся моя оксфордская броня, все мои тщательно выстроенные планы, вся моя ярость - всё рухнуло, рассыпавшись мелким битым стеклом у наших ног.

Он знал. С самого первого дня. С самой первой секунды.

- Откуда… - сорвалось с моих губ.

- Твой отец был умным игроком, Катя. Но он совершил одну ошибку - он думал, что сможет спрятать тебя в Европе под фамилией Воронцова, - Красин наклонился ещё ближе, так что его губы почти коснулись мочки моего уха. Его шёпот обжигал кожу, вызывая дрожь во всём теле. — Моя служба безопасности знает каждый твой шаг с момента, как ты приземлилась в Шереметьево. Я знал, что ты придёшь. Я ждал тебя. Я освободил этот кабинет для тебя. Мне хотелось посмотреть, как далеко ты сможешь зайти в своей глупой, красивой мести.

- Зачем? - я заставила себя посмотреть в его стальные глаза. Мой гнев вернулся, пробиваясь сквозь страх и это дурманящее физическое влечение. - Чтобы поиздеваться надо мной? Чтобы уничтожить меня так же, как ты уничтожил моего отца? Ты монстр, Красин. Ты довел его до инсультной палаты ради куска недвижимости на Новом Арбате!

В его взгляде при упоминании моего отца что-то изменилось. На долю секунды маска ледяного цинизма треснула, и из глубины его души показался тот самый психологический надрыв - старая, рваная рана, которая мешала ему быть человеком. Его пальцы на моём подбородке сжались чуть сильнее, а лицо потемнело от какой-то глухой, застарелой ярости.

- Ты ничего не знаешь о том, что произошло, Катя, - тихо, с пугающей жестокостью произнёс он. - Ты видишь только обёртку. Твой отец получил то, что заслужил. Он сыграл в игру, правила которой сам же и нарушил десять лет назад. И цена, которую он заплатил - это ещё сущие копейки.

- Он умирает! - выкрикнула я шепотом, чувствуя, как к глазам подступают злые, горячие слёзы. Я ненавидела себя за них, но напряжение было слишком высоким. - Он лежит там, на проводах, а ты… ты стоишь здесь и судишь его!

Красин молчал несколько секунд. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Он смотрел на мои слёзы, и в его глазах промелькнуло странное, сложное чувство - смесь жестокого удовлетворения и какого-то извращённого, болезненного сострадания. Он медленно опустил руку с моего подбородка, но не отошёл. Напротив, он придвинулся ещё ближе, так что его бедра полностью прижались к моим.

Этот чувственный натиск был невыносим. Моё тело предавало меня - вопреки здравому смыслу, вопреки ненависти к этому человеку, каждая клетка моего существа тянулась к его теплу. Этот тёмный офис становился полем боя, где слова закончились, и начался чистый, первобытный язык власти и уязвимости.

- Я не собираюсь уничтожать тебя, Катя, - тихо произнёс он, и его рука медленно скользнула по моему бедру вверх, останавливаясь на талии. Его пальцы сквозь ткань пиджака казались раскалённым железом. - Ты слишком ценный актив, чтобы тратить тебя на полицию или судебные иски. Твой интеллект, твоя ярость, эта твоя восхитительная, дикая гордость… Всё это теперь принадлежит мне.

- Я никогда не буду твоей, - прошептала я, глядя ему прямо в губы. - Я лучше сдохну, Красин.

- Будешь, - его голос прозвучал как смертный приговор, обжалованию не подлежащий. - У тебя нет выбора, птичка. Завтра утром ты подпишешь один документ, который я для тебя приготовил. Контракт на один год. Ты будешь жить в моём пентхаусе. Ты будешь работать под моим полным контролем. Ты будешь делать всё, что я скажу.

- А если я откажусь? - я попыталась вернуть своему голосу остатки гордости.

- Если ты откажешься, - Красин наклонился и коснулся своими губами уголка моих губ. Это не был поцелуй - это было обещание уничтожения. Мимолётное, влажное, обжигающее прикосновение, от которого у меня подкосились колени. - То завтра утром твой отец лишится финансирования в клинике. Его переведут в обычную городскую больницу на окраине, где его не станет через три дня. А «Zaytsev Publishing» будет ликвидировано до конца недели, и все твои оксфордские друзья узнают, что Екатерина Воронцова - обычная уголовница, пытавшаяся украсть коммерческую тайну.

Он отстранился на несколько сантиметров, разрывая наш физический контакт, но его стальной взгляд продолжал удерживать меня на месте лучше любых цепей.

- Выбор за тобой, Катя. Твоя гордость или жизнь твоего отца. Подумай об этом до утра.

В этот момент под потолком что-то глухо щёлкнуло. Загудели серверы. Кондиционеры выбросили в комнату струю холодного воздуха. Кабинет мгновенно залило ярким, неестественным белым светом оживших люминесцентных ламп.

Я зажмурилась от резкой вспышки, а когда открыла глаза - Максима Красина в кабинете уже не было. Дверь была приоткрыта, а на моём стеклянном столе, прямо перед пустой клавиатурой, лежал серебристый накопитель. Шнур был аккуратно смотан.

Я упала обратно в кресло, чувствуя, как крупная дрожь бьёт всё моё тело. Мои ладони в перчатках были влажными от пота. Я посмотрела на флешку, затем на прозрачную стену своего кабинета. Через коридор, в своём огромном кабинете, Максим Красин сидел за столом, небрежно накинув пиджак на плечи. Он не смотрел на меня. Он читал какие-то бумаги, словно последние десять минут в темноте были лишь плодом моего воспаленного воображения.

Но моя нижняя губа всё ещё горела от прикосновения его пальца, а в воздухе кабинета всё ещё отчётливо пахло дождём, табаком и сандалом. Система была взломана. Но взломали не серверы Красина. Взломали меня. И этот контракт, который мне предстояло подписать утром, был началом моей полной и окончательной капитуляции перед его одержимостью.

Глава 5

Катерина

Утро встретило меня запахом гари от пережаренных тостов в моей съёмной квартире и вкусом зубной пасты, которая казалась слишком мятной, почти разъедающей рецепторы. Я не спала ни минуты. Триста шестьдесят минут чистой, концентрированной бессонницы, проведённых в компании остывающего чая и мыслей, которые метались в черепной коробке подобно рикошетящим пулям.

Когда ты заходишь в стеклянный лифт башни «Crasin Capital» на следующее утро после того, как твой босс прижал тебя к столу в кромешной тьме и назвал твоё настоящее имя, ты ждёшь развязки. Я ждала охраны. Ждала двух хмурых мужчин в сером камуфляже с рациями, которые перехватят меня у турникетов, молча заберут временный пропуск и вежливо, но твёрдо выпроводят на заплеванный осенним дождём асфальт Пресненской набережной. В моей сумке лежал ноутбук, очищенный от любых следов ночного взлома, и паспорт на имя Екатерины Воронцовой - документ, ставший моей фальшивой кожей.

Но турникет пискнул зелёным. Двадцать третий этаж, тридцатый, сорок второй… Лифт поднимался, закладывая уши, а моё сердце падало куда-то в район подошв туфель от Christian Louboutin.

Сорок пятый этаж встретил меня той же стерильной, звенящей тишиной. Секретарь Максима, безупречная блондинка с лицом фарфоровой куклы, даже не подняла головы, когда я прошла мимо её стойки. Всё было слишком нормально. Пугающе нормально.

Я толкнула стеклянную дверь своего кабинета и застыла.

На моём девственно чистом столе из тёмного стекла не было коробки для моих личных вещей. Там не лежал приказ об увольнении по статье за промышленный шпионаж. Вместо этого в самом центре, ровно параллельно кромке стола, покоилась папка из плотной, тяжёлой матовой бумаги цвета слоновой кости. Сверху на ней лежал тяжелый перьевой Montblanc … нет, не думай об этом. Моя нижняя губа до сих пор слегка горела, напоминая о прикосновении его большого пальца, и этот фантомный жар заставлял меня злиться ещё сильнее.

Я подошла к столу, чувствуя, как шёлк блузки липнет к лопаткам от внезапного прилива адреналина. Надавила пальцами на обложку папки. Открыла.

СОГЛАШЕНИЕ О КОНФИДЕНЦИАЛЬНОМ ПАРТНЁРСТВЕ И РЕСТРУКТУРИЗАЦИИ АКТИВОВ

Это был не приказ. Это был контракт. И первые же строчки заставили меня забыть, как дышать.

«Сторона 1: Красин Максим Эдуардович, действующий от имени Crasin Capital…» «Сторона 2: Зайцева Катерина Игоревна…»

Он написал моё настоящее имя. Чёрным по белому. В официальном документе, составленном с такой безупречной юридической жестокостью, что у меня перехватило дыхание. Максим Красин. Акула венчурного бизнеса, уничтожившая империю моего отца, не просто знала, кто я. Он задокументировал мою уязвимость.

Я быстро пробежала глазами по пунктам, и ладонь, державшая край папки, задрожала.

«Пункт 1.2. Предмет соглашения. Сторона 2 обязуется осуществлять трудовую деятельность на должности ведущего кризис-менеджера в головном офисе Crasin Capital под полным, непрерывным и единоличным контролем Стороны 1 в течение 12 (двенадцати) календарных месяцев с момента подписания…»

«Пункт 2.1. Условия проживания. В целях обеспечения конфиденциальности и оперативного взаимодействия в рамках реструктуризации активов, Сторона 2 обязуется сменить место постоянного проживания на жилое помещение, принадлежащее Стороне 1 (пентхаус по адресу: ул. Новый Арбат, д. 21, кв. 45) на весь срок действия настоящего Соглашения…»

«Пункт 4.5. Компенсация. При условии неукоснительного соблюдения всех пунктов настоящего Соглашения Стороной 2, Сторона 1 обязуется по истечении 12 месяцев безвозмездно передать Стороне 2 контрольный пакет акций (51%) реструктурированного холдинга…»

Один год сожительства. Один год полной, тотальной изоляции под его надзором. Спальня как поле боя. Офис как тюрьма со стеклянными стенами. А взамен - жизнь моего отца и возвращение дела всей его жизни. 51% акций. Контрольный пакет, который вернул бы нашу семью с края бездны.

- Тебе нравится формулировка, Катенька? Мои юристы трудились над ней до четырёх утра, - раздался глубокий, бархатистый баритон от двери.

Я резко обернулась. Максим красин стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку. На нём был тёмно-синий костюм-тройка, верхняя пуговица жилета расстёгнута, а руки покоились в карманах брюк. Он выглядел так, словно спал положенные восемь часов, занимался спортом и пил свежевыжатый сок, в то время как я чувствовала себя восставшим из ада мертвецом. Его стальные глаза скользили по моему лицу с тем самым ленивым, сытым удовлетворением, которое вчера ночью довело меня до дрожи.

- Ты сумасшедший, Красин, - выплюнула я, делая шаг назад и упираясь поясницей в подоконник. Панорамное окно за моей спиной было холодным, и этот контраст немного привёл меня в чувство. - Это не контракт. Это рабство. Это шантаж, подпадающий под Уголовный кодекс. Сожительство? Полный контроль? Ты серьёзно думаешь, что я подпишу этот бред?

Максим оттолкнулся от косяка и медленно, по-кошачьи двинулся в мою сторону. Пространство кабинета мгновенно сжалось, заполняясь его запахом - сандал, дорогой табак и леденящий привкус грозового озона.

- Уголовный кодекс - очень гибкая штука, Катя, - произнёс он, останавливаясь в двух шагах от меня. Он вынул руки из карманов и поправил манжеты рубашки. Платина его часов тускло блеснула в утреннем свете. — Особенно когда на одной чаше весов лежит твоя ночная вылазка в мои серверы с флешкой из Даркнета — а это, на минуточку, до пяти лет лишения свободы за кражу коммерческой тайны в особо крупном размере. А на другой чаше - медицинские счета твоего отца в клинике «Медиси», которые моя компания оплачивает каждые двадцать четыре часа.

- Мой отец… - у меня перехватило горло, гнев поднялся горячей волной к щекам. - Ты обещал, что его не тронут!

- Я обещал, что его не тронут, если ты будешь умницей, - Максим сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до опасного минимума.

Я видела, как расширяются его зрачки, как они сканируют моё лицо, задерживаясь на бледных губах. Его голос опустился до шепота, вибрирующего прямо у меня под ключицами.

- Но умницы не взламывают архивы по ночам. Умницы не пытаются перерезать мне горло, пока я даю им шанс доказать свою профпригодность. Ты хотела корпоративную войну, Воронцова? Получи. Это её первые условия. Капитуляция, оформленная по всем правилам нотариата.

- Это не капитуляция, это извращение, - я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза, скрестив руки на груди, чтобы скрыть, как сильно меня колотит. Наш ментальный пинг-понг возобновился, но теперь ставки были слишком высоки. - Зачем тебе это, Максим? Если ты хочешь уничтожить меня, просто вызови полицию. Оформи протокол, разрушь мою карьеру, брось меня в камеру. Это было бы логично для такого циничного ублюдка, как ты. Зачем тебе этот цирк с пентхаусом? Тебе не хватает женского внимания? Ну так свистни — у твоих дверей выстроится очередь из моделей, готовых на всё ради твоих миллиардов. Зачем тебе я?

Красин тихо, хрипло рассмеялся. Его смех был тёплым, но от него веяло такой пугающей, первобытной силой, что у меня подкосились колени. Он наклонился вперед, опёршись одной рукой о подоконник прямо рядом с моим бедром. Я оказалась зажата между его сильным телом и ледяным стеклом окна - точно так же, как вчера ночью у стола.

- Модели пресные, Катя, - выдохнул он мне прямо в губы. Его дыхание пахло горьким эспрессо и дорогой корицей. - Они соглашаются со всем, что я говорю, ещё до того, как я открою рот. Они смотрят на мой кошелёк и пытаются соответствовать моим ожиданиям. А ты… ты смотришь на меня так, словно мечтаешь вонзить мне ручку в глаз прямо сейчас. Твоя ярость… твой этот колючий, великолепный интеллект - это самый лучший наркотик, который я пробовал за последние десять лет.

Он протянул руку и медленно, едва касаясь, провел тыльной стороной указательного пальца по моей щеке. Этот жест был настолько чувственным, осязаемым, что у меня по коже побежали мурашки, а внизу живота образовался тугой, горячий узел.

- Я хочу видеть, как ты будешь подчиняться мне, зная, что у тебя нет другого выхода, - продолжал он, и его стальной взгляд потемнел, наполнившись той самой пугающей, темной одержимостью. - Я хочу, чтобы ты каждое утро просыпалась в моём доме, пила мой кофе, смотрела, как я завязываю галстук, и понимала: твоя свобода, твоё издательство, жизнь твоего обожаемого папочки - всё это находится в этих руках. Ты будешь драться со мной днём на совещаниях, ты будешь шутить свои оксфордские шуточки, но ночью… ночью ты будешь принадлежать мне. Без остатка.

Я зажмурилась, пытаясь отвернуться от его обжигающего прикосновения, но его пальцы переместились на мою шею, мягко, но властно фиксируя её. Большой палец лёг на пульсирующую артерию. Моё сердце билось со скоростью испуганной птицы, и Максим чувствовал это. Он упивался моей уязвимостью.

- Сделка с дьяволом, Катенька, - прошептал он у самого моего уха. Его губы едва заметно задели мою мочку, заставляя меня вздрогнуть от острой вспышки запретного удовольствия. - Самая честная сделка на этом рынке. Год твоей жизни в обмен на 51% акций холдинга. Через триста шестьдесят пять дней ты заберёшь документы, заберёшь своего отца, если он выкарабкается, и сможешь вычеркнуть Максима Красина из своей жизни навсегда.

Я открыла глаза. Мой разум лихорадочно анализировал ситуацию, отбрасывая эмоции и оставляя только сухой, безжалостный остаток.

У меня действительно не было выбора. Если я откажусь, папу переведут в государственную больницу, где его угробят за неделю - без должного ухода, без импортных лекарств, которые Красин закупает через свои фонды. Издательство будет стёрто с лица земли, активы распроданы с молотка, а я окажусь на скамье подсудимых. Моя месть закончится, даже не начавшись.

Но если я соглашусь… Я получу доступ к его жизни. Я буду жить в его доме. Я смогу видеть его уязвимости, его привычки, его слабые места. За закрытыми дверями его жестокость - лишь фасад, скрывающий какую-то старую, рваную трагедию, о которой упоминалось в архивных обрывках, что я успела заметить вчера. Один год - это долго. Но это достаточно времени, чтобы найти способ перевернуть эту доску и заставить его пожалеть о том дне, когда он решил заключить этот контракт на одержимость.

Любовь здесь не ночевала. Это была опасная зона, где мне предстояло сорвать с себя все маски, но при этом сохранить душу.

- Хорошо, - мой шепот прозвучал на удивление чётко в тишине кабинета. Я заставила себя посмотреть ему прямо в его стальные глаза, выжигая в них свою собственную, неразбавленную ненависть. - Я подпишу твою бумажку. Но не думай, что ты победил.

Я мягко, но настойчиво убрала его руку со своей шеи. Прямой контакт нашей кожи ощутился как удар статического электричества.

- Я буду жить в твоём пентхаусе. Я буду работать на твою компанию. Но помни: если ты попытаешься взять меня силой, без моего согласия, этот контракт превратится в твоё личное уголовное дело о насилии. Я не твоя шлюха, Максим. Я твой партнёр по принуждению. И если спальня станет полем боя - будь готов к тому, что на войне случаются потери. С обеих сторон.

Максим медленно отступил на шаг, убирая руки в карманы. Его лицо снова разгладилось, превращаясь в ту самую безупречную, ледяную маску циничного венчурного инвестора. Но в глубине его глаз я успела заметить короткую, яркую вспышку чистого, безумного торжества. Ему нравился мой ответ. Ему нравилось, что я не сломалась, а приняла вызов, оскалив зубы.

- Насилия не будет, Катя, - спокойно произнёс он, возвращаясь к своему обычному бархатистому баритону. - Ты сама придешь в мою постель. Сама, на коленях, умоляя меня о прикосновении, когда твои слова закончатся, а гордость окончательно задохнется в этой стеклянной клетке. Я умею ждать. А теперь - подписывай.

Он указал подбородком на стол, где лежала папка.

Я медленно подошла к столу, чувствуя себя так, словно иду на эшафот. Взяла ручку Montblanc. Тяжёлый металлический корпус приятно холодил пальцы. Открыла последнюю страницу. Мой взгляд снова наткнулся на строчку: Сторона 2: Зайцева Катерина Игоревна.

Я занесла перо над бумагой. Мой внутренний голос кричал, умолял остановиться, твердил, что я продаю себя дьяволу за тридцать серебренников в виде акций. Но перед глазами встал образ отца - его перекошенное инсультом лицо, его серая плеть руки на простыне.

«Ради тебя, папа», - подумала я и опустила перо.

Мой росчерк леr на бумагу быстро, хищно, ломаной линией. Катерина Зайцева. Я подписала свой приговор.

Клик. Колпачок ручки встал на место с сухим, окончательным звуком, который показался мне выстрелом, закрывающим прошлую главу моей жизни.

Максим подошел, протянул руку и забрал папку со стола. Он даже не стал проверять подпись - он знал, что я сделаю это.

- Прекрасно, - Красин едва заметно улыбнулся. - Твои вещи уже упаковывают мои люди из твоей квартиры. Сегодня в восемь вечера водитель заберёт тебя у входа в башню. Добро пожаловать в мою жизнь, Катя. Постарайся не разочаровать меня на сегодняшнем вечернем совещании по авторам. У тебя осталось всего тринадцать дней, чтобы спасти своё издательство от ликвидации.

Он повернулся и вышел из кабинета, закрыв за собой стеклянную дверь.

Я осталась стоять посреди своего прозрачного вольера, глядя на то, как за окном мелкий московский дождь продолжает размывать контуры Сити. Мои ладони были холодными, сердце билось медленно и тяжело, словно внутри меня включился новый, безжалостный таймер. Триста шестьдесят пять дней. Отсчёт пошёл. И я сделаю всё, чтобы этот год стал для Максима Красина самым кошмарным и самым желанным в его жизни. Ловушка захлопнулась, но теперь мы были заперты в ней вдвоем.

Глава 6

Максим

Перо замерло над бумагой. Секунда, две, три. В абсолютной тишине её кабинета я слышал, как за панорамным стеклом бесшумно падает лифт, унося чьи-то мелкие корпоративные надежды на сорок второй этаж. Но здесь, на сорок пятом, время остановилось.

Я смотрел на её пальцы. Тонкие, бледные, без единого кольца, со скромным, почти детским маникюром. Они сжимали тяжёлый металлический корпус моего Montblanc так сильно, что костяшки побелели, превратившись в крошечные фарфоровые холмики. Ещё секунда - и этот баснословно дорогой кусок платины и смолы просто треснет под натиском её беззвучной ярости.

В её глазах, когда она наконец подняла их на меня, плескался первобытный, чистый ужас. Это был страх зверя, который внезапно осознал, что железные прутья клетки — не декорация, а реальность. Она поняла, что пути назад нет. Екатерина Воронцова, блестящий продукт оксфордской бизнес-школы, только что перестала существовать. На её руинах стояла Катерина Зайцева - дочь человека, который разрушил мою жизнь, и женщина, которая только что продала мне следующие триста шестьдесят пять дней своего существования.

Но под этим ужасом, глубже, в самых зрачках, горело кое-что другое. Гордость. Несокрушимая, фанатичная, чисто зайцевская гордость, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Она не умоляла. Она не плакала - те две слезинки, что скатились по её щекам минуту назад, были не слабостью, а конденсатом перегретого гнева. Она просто смотрела на меня, как на палача, которому она собирается плюнуть в лицо прямо на эшафоте.

Скрип.

Звук пера, вгрызающегося в плотную текстуру бумаги цвета слоновой кости, прозвучал как выстрел. Быстрая, хищная, ломаная линия. Её настоящая фамилия легла на документ, как клеймо на свежую кожу. Катерина Зайцева.