Самое дно

Самое дно

Глава

«Спросили мудреца: „Где находится дно?“

Он ответил: «Там, где ты перестал верить, что можно всплыть».

— А что ниже дна?

— Ниже дна — только смирение с тем, что ты там навсегда.

Но знай: даже на дне колодца видно небо. Только смотрят вверх не все».

Глава 1. Утро Метелки

Будильник заорал в пять сорок пять.

Он не звенел — он хрипел, как прокуренный старик, у которого в лёгких уже не воздух, а кисель. Советский будильник с пожелтевшим циферблатом и красной секундной стрелкой, которая дёргалась, будто её било током. Елена ненавидела этот звук каждой клеткой своего измученного тела, но уважала — потому что, кроме этого будильника, ей давно никто не подчинялся.

Она села на кровати, спустила ноги на пол и тут же отдёрнула их — линолеум был ледяной, как покойницкая. В углу что-то зашуршало. Мышь или таракан — она уже не разбирала. И те, и другие были полноправными жильцами комнаты номер тринадцать.

За окном даже не рассвело — просто чернота стала чуть серой, как грязная вода после стирки. Ноябрь. Вечный, бесконечный ноябрь в этой дыре.

Она включила свет. Лампочка под потолком замигала, как в дешёвом хорроре, и зажглась — тусклая, сорок ватт, голая, без плафона. Плафон Дэн разбил в прошлом месяце, запустив в него её же телефоном. Телефон, кстати, так и не починили.

Елена встала. Тело отозвалось болью в десятке мест одновременно. Левое плечо ныло — вчера он схватил её за руку и вывернул, когда она попыталась спрятать кошелёк. Рёбра с правой стороны саднило — кажется, трещина, но кто ж её повезёт в травмпункт? Кому она там нужна? Там такие же, как она, только бомжи и алкаши, и врач смотрит сквозь тебя, как через грязное стекло.

На губе запеклась кровь. Она потрогала языком — солёное, железное. Вкус детства. Вкус её жизни.

Вчера была получка. Вчера Дэн устроил «праздник».

Елена доковыляла до зеркала — мутного, в трещинах, приклеенного скотчем к стене. Из зеркала глянула женщина, которой никто и никогда не дал бы её лет. Не потому что молодая — господи, какая там молодость, — а потому что её возраст уже невозможно было определить. Ей можно было дать и сорок, и семьдесят. Лицо — как печёное яблоко: сморщенное, в пигментных пятнах, с одутловатостью там, где вчера прошёлся кулак. Под левым глазом цвёл синяк — ещё жёлто-зелёный, старый, а рядом уже наливался новый, свежий, багрово-синий.

Волосы — крашеные в дешёвый рыжий, «баклажан», как называла Валентина, — отросли у корней на два пальца седины. Они висели сосульками, сальными, давно не мытыми. Горячую воду отключили ещё в сентябре за долги, а мыть голову под ледяной Елена боялась — сердце.

Она улыбнулась отражению. Зубов не хватало двух — справа, на виду. Один выбил Дэн полгода назад, другой выпал сам, раскрошился от сладости и дешёвой водки.

— Ленка-Метелка, — сказала она вслух хриплым, ещё не проснувшимся голосом. — Вот ты кто. Метелка и есть. Швабра с глазами.

За спиной, на диване, заворочался Он.

Дэн спал поперёк продавленного дивана, скинув одеяло на пол. Одеяло было в каких-то пятнах, старых и новых — Елена уже и не помнила, когда стирала его в последний раз. Он лежал на спине, голый по пояс, в одних спортивных штанах с оттянутыми коленями. Грудь вздымалась ровно, на плече чернела татуировка — какая-то змея или дракон, она точно не знала, да и сам Дэн, наверное, уже не помнил, что набивал по пьяни три года назад.

Молодое, сильное тело. Красивое, зараза, даже сейчас, во сне — с этими острыми скулами, с ямочкой на подбородке, с длинными ресницами, которым позавидовала бы любая девушка. Ему бы в институте учиться, с девушкой нормальной гулять по набережной, фоткаться для инстаграма, а он тут — с ней, с Ленкой-Метелкой, в этой крысиной норе на пятом этаже общаги.

— Господи, — прошептала Елена, глядя на него, и в этом шёпоте было всё: и любовь, и ужас, и жалость, и что-то тёмное, в чём она сама боялась себе признаваться. — Ему бы жить да жить, а он…

Она не договорила. Потому что вторая половина фразы — «а он со мной» — была слишком горькой.

В дверь забарабанили.

— Ленка! Ты живая там? — голос вахтерши Галины, толстой, вечно потной бабы, которая всех в общаге ненавидела, но исправно следила за порядком. — На работу опоздаешь! Шестой час!

— Иду! — крикнула Елена и тут же сморщилась от боли в рёбрах.

Она натянула форменную жилетку «Пятёрочки». Красную, с дурацким логотипом — два скрещенных листочка, символ свежести и качества. Свежесть. Качество. Ха. Жилетка была застирана до дыр, на спине расплывалось жёлтое пятно — не то от хлорки, не то от чего похуже, — но другой не было. В этой она ходила уже третий год, и завхоз магазина, злобная Людмила Борисовна, каждый раз шипела: «Позорище, а не форма. Купи новую, вычту из зарплаты». Но не вычитала — знала, что вычитать-то и нечего.

Елена глянула на Дэна. Тот перевернулся на бок, что-то пробормотал во сне, почмокал губами — и вдруг улыбнулся. Во сне. Улыбка была детской, беззащитной, и у Елены внутри всё перевернулось.

«Вот за эту улыбку, — подумала она, — я ему всё прощаю. Абсолютно всё. И синяки, и рёбра, и зубы. Потому что когда он так улыбается, он — мой. Только мой. И никто его у меня не отнимет».

Она наклонилась, поправила на нём одеяло, поцеловала в макушку. От него пахло перегаром, потом и чем-то ещё — тем особым запахом молодого здорового мужика, от которого у неё до сих пор слабели колени.

— Спи, Данечка. Спи, мой хороший.

Дверь снова забарабанили.

— Ленка, оглохла?!

Она выпрямилась, схватила с тумбочки потрёпанную сумку — там лежали кошелёк, проездной и смятая пачка сигарет «Корона», самых дешёвых, — и вышла в коридор.

Коридор встретил её привычным запахом. Жареный лук, моча из туалета в конце коридора, кислятина из-под двери комнаты номер восемнадцать, где жил слесарь-алкоголик дядя Коля. К этому запаху добавлялся ещё один — запах безнадёги. Его невозможно описать словами, но каждый, кто хоть раз бывал в таких местах, знает: безнадёга пахнет сыростью, старой одеждой и почему-то сладковатым, как лекарство.

По коридору, шлёпая рваными тапками, брела соседка с третьего этажа, вечно беременная Наташка. У неё было четверо детей от трёх разных мужиков, и сейчас она ждала пятого.

— Ой, Лен, привет, — сказала она, зевая. — Чего с лицом-то?

— Упала.

— Ага. Я тоже вечно падаю. Прямо на кулаки.

И они обе усмехнулись — той особой, понимающей усмешкой, которая бывает только у битых баб. В ней нет ни осуждения, ни удивления — только усталость.

— Ты это, Лен, — Наташка понизила голос, — сходила бы к бабе Рае. Она тебе мазь какую-то даст, говорит, от синяков хорошо. И поговорит. Она бабка мудрая.

— Схожу. Вечером. Если живая буду.

И они разошлись — каждая в свой ад.

На первом этаже, в каморке под лестницей, сидела вахтерша Галина. Она пила чай из огромной кружки с надписью «Москва» и смотрела на крошечный телевизор, где шло утреннее шоу — весёлые ведущие в ярких костюмах обсуждали какую-то ерунду, смеялись, хлопали в ладоши.

— О, Метелка, — сказала Галина, не отрываясь от экрана. — Опаздываешь. Вычтут.

— Не вычтут. Я в прошлый раз за них сверхурочно мыла.

— Ну-ну. А с лицом чего? Опять?

— Упала. В душе. Скользко.

— Знаю я ваш душ. Там скользко только тогда, когда твой Дэн напьётся.

Галина хлебнула чаю, пожевала губами. Она была старая, одинокая, муж давно спился и умер, дети разъехались кто куда. В общаге она работала тридцать лет и видела всё: драки, убийства, самоубийства, роды в туалете, смерти от передозировки. Её уже ничем нельзя было удивить.

— Слышь, Лен. Ты б его выгнала, а? Или заявила. У меня знакомый в участке есть, могу позвонить.

— Не надо, Галь. Он без меня пропадёт.

— А с тобой ты пропадёшь. Ты это понимаешь или нет? Ты ж уже на ладан дышишь. Ты видела себя в зеркало?

— Видела. Не сегодня.

Галина долго смотрела на неё — без злости, без жалости, просто с тем спокойным отчаянием, которое бывает у людей, знающих, что мир не исправить.

— Ладно. Беги. Может, и правда упадёшь где-нибудь, только не в душе. На ровном месте.

Елена вышла на улицу.

Ноябрь ударил в лицо мокрым ветром. Темнота ещё не рассеялась, фонари горели через один, и те тусклые, жёлтые, умирающие. Под ногами хлюпала грязь вперемешку с собачьим дерьмом и окурками. У подъезда, на лавочке, уже сидели местные алкаши — дядя Коля и его друг Санёк, которого все звали Шнырь. Они грели на газетке бутылку пива и о чём-то спорили хриплыми голосами.

— Метелка, сто грамм не найдётся? — крикнул Шнырь.

— С утра? С ума сошли.

— А мы ещё и не ложились! — заржал дядя Коля, и его смех перешёл в кашель — долгий, мокрый, страшный.

Елена ускорила шаг.

До метро было пятнадцать минут пешком через Пьяный Угол — так называли их район. Пять девятиэтажек, ржавые гаражи, заколоченный химкомбинат, где когда-то работал её покойный муж, и стихийная свалка за гаражами, куда по ночам приезжали грузовики и скидывали какой-то мусор. Здесь всё было серым, облезлым, усталым. Даже деревья росли криво, как будто с рождения знали, что им не повезло.

У метро уже толпились такие же ранние пташки — тётки в пуховиках, мужики с инструментами, девчонки-продавщицы. Все сонные, злые, замёрзшие.

Елена зашла в вагон, села на свободное место и закрыла глаза. Колеса стучали — тудух-тудух, тудух-тудух, — и этот стук напоминал ей другую жизнь. Тогда, двадцать лет назад, когда она ещё не была Метелкой, а была просто Леной, молодой женщиной с надеждами. Тогда она тоже ездила в метро, но нарядная, с причёской, на свидание или в гости. Тогда муж был ещё трезвый, сын — ещё маленький, и всё было впереди.

Куда всё делось?

Она открыла глаза. Напротив сидела девушка — молодая, красивая, в дорогой куртке, с айфоном. Она что-то быстро печатала, улыбалась экрану, и её жизнь была где-то там — в другой галактике, где не было общежитий, самогона и кулаков по ночам.

Девушка подняла глаза, встретилась взглядом с Еленой — и тут же отвела. В этом движении было всё: лёгкое отвращение, страх, нежелание видеть. Елена привыкла. Она сама когда-то отводила глаза от таких, как она сама сейчас. Потому что смотреть на них — значит признавать, что и с тобой такое может случиться. А кому хочется?

Она вышла на своей станции, поднялась по эскалатору. В стеклянных дверях «Пятёрочки» уже горел свет. Смена начиналась.

Елена толкнула дверь, и колокольчик звякнул — дзинь-дзинь, — приветствуя очередную жертву.

— Метелка! — заорала из-за кассы Людка, толстая девица с наклеенными ресницами. — Ты чего опаздываешь? У нас тут аврал! В третьем ряду кто-то бутылку кефира разбил, всё воняет!

— Иду.

Она взяла ведро, налила воды, добавила хлорки — побольше, чтобы перебить запах, — взяла швабру и пошла в торговый зал. Пол был грязный, в каких-то разводах, следах от обуви. Кефир действительно вонял — кисло, противно, — и растекался белой лужей у стеллажа с молочкой.

Елена опустилась на колени и начала тереть.

Это был единственный момент в её дне, когда она чувствовала что-то похожее на покой. Пол не спорил. Пол не кричал на неё. Пол не бил. Пол просто был грязным, и его нужно было сделать чистым. Всё просто. Всё честно.

— Эй, Метелка! — снова заорала Людка. — Там в подсобке ещё коробки стоят, разбери!

— Сейчас.

Она разогнулась, и в спине что-то хрустнуло. Перед глазами поплыли круги. Сердце забилось часто-часто, как пойманная птица. Елена прислонилась к стеллажу, пережидая. Давление, наверное. Или сердце. Или просто жизнь, которая из неё уходила по капле, пока она стояла на коленях перед кефирной лужей.

— Чего встала? — рявкнула проходящая мимо завхоз Людмила Борисовна, сухая, как палка, женщина с крысиным лицом. — Шевелись давай! Мне не нужны уборщицы, которые стоят как памятник.

— Я не памятник, — тихо сказала Елена. — Я человек.

— Человек… — фыркнула завхоз. — Иди работай, «человек».

И Елена пошла.

В подсобке громоздились коробки — тяжёлые, с консервами. Она таскала их, надрывая и без того больную спину, а перед глазами стояло лицо Дэна — спящее, беззащитное, с этой ямочкой на подбородке.

«Ничего, — думала она, поднимая очередную коробку. — Ничего. Вечером приду домой. Он проснётся трезвый. Может, даже улыбнётся. Может, скажет что-нибудь ласковое. И ради этого одного момента я готова прожить ещё один такой день. И ещё один. И ещё».

В кармане жилетки завибрировал телефон — старый кнопочный «Самсунг», треснутый по диагонали. Она достала его. Сообщение от Дэна.

«Лен, купи пожрать. И пива. У меня башка трещит».

Она перечитала дважды. Ни «доброе утро», ни «как ты», ни «прости за вчера». Просто «купи пожрать».

И всё равно внутри что-то дрогнуло. Он написал ей. Он в ней нуждался. Пусть только в этом — в еде и пиве, — но нуждался.

— Конечно, Данечка, — прошептала она в пустоту подсобки. — Конечно, куплю. Всё куплю.

Она спрятала телефон и пошла мыть полы. Смена только начиналась.

Так прошёл обычный день Елены Викторовны, которую все звали Метелкой. День, в котором было всё: унижение, боль, грязь, холод и одна-единственная мысль, ради которой она ещё дышала — мысль о том, что вечером она вернётся домой и увидит ЕГО. А что будет потом — крики, побои, слёзы, — об этом она старалась не думать. Потому что если начать думать, можно сойти с ума. А сходить с ума ей было нельзя. Кто тогда купит ему пива?

Глава 2. Пятёрочка

«Пятёрочка» на углу улицы Строителей и Безымянного тупика открылась ровно в восемь. Это был типовой магазин — стеклянные двери, яркие ценники, постеры со счастливыми семьями, которые почему-то всегда покупают йогурты и свежую зелень, а не водку и дешёвую тушёнку. На постерах всё было красиво: румяные дети, улыбчивые мамаши, корзинки, полные полезных продуктов. Настоящие покупатели выглядели иначе — серые, уставшие, с мятыми купюрами в потных ладонях.

Елена зашла через служебный вход за десять минут до открытия. Здесь пахло так же, как и везде в её жизни — хлоркой, картоном, просрочкой, которую не успели списать. Где-то гудела холодильная камера, и этот гул был похож на звук приближающегося поезда.

В подсобке уже сидела Валентина. Она работала в другой «Пятёрочке», через два квартала, но иногда подменяла местных, когда не хватало рук. Сегодня как раз был такой день.

— Лен, — сказала Валентина, едва увидев подругу.

И замолчала. Просто замолчала, потому что слова были не нужны. Она смотрела на лицо Елены — на свежий синяк, на разбитую губу, на красные прожилки в глазах от недосыпа и, возможно, от слёз, — и всё понимала.

— Опять, — не спросила, а констатировала Валентина.

— Угу.

— Сильно?

— Терпимо.

— Терпимо… — Валентина горько усмехнулась. — У тебя уже шкала терпимости сломалась, Лен. Ты вообще понимаешь, что нормальные люди с такими синяками в травмпункт едут, а не на смену?

Елена молча переодевала обувь. Сняла уличные сапоги — старые, протёкшие в прошлом году, но других не было, — надела сменные кроссовки, найденные когда-то в коробке с гуманитарной помощью. Кроссовки были на два размера больше, приходилось подкладывать газету в носки.

— Нормальные люди… — повторила Елена, не глядя на подругу. — А я, Валюш, давно не нормальная. Я — Метелка. Мне положено.

В подсобку заглянула завхоз Людмила Борисовна.

— Чего расселись?! Зал ещё не готов! Метелка, третий ряд — опять лужа какая-то. Вчерашние алкаши бутылку разбили. И не забудь про туалет — там опять кто-то мимо унитаза сходил.

— Я только пришла, — тихо сказала Елена.

— Вот и начинай! А ты, Валентина, чего уши развесила? У тебя своя работа есть!

Людмила Борисовна исчезла так же внезапно, как появилась. Валентина посмотрела ей вслед и сплюнула на пол.

— Крыса. Самая натуральная крыса. Знаешь, почему она к тебе цепляется?

— Почему?

— Потому что ты не отвечаешь. Ты терпишь. А таких, как ты, клюют все, кому не лень. Это закон природы, Лен. Закон стаи. Если овца не брыкается, её загрызут до смерти. Не волки даже — шакалы какие-нибудь, вроде этой Борисовны.

Елена взяла ведро, налила воды, плеснула хлорки. Запах ударил в нос, защипал глаза, но она привыкла. Хлорка была её духами.

— Я пойду. Третий ряд, говоришь?

И она пошла.

Торговый зал встретил её тишиной и полумраком. Основное освещение ещё не включили, горели только дежурные лампы. Кассы молчали, как спящие звери. Стеллажи темнели ровными рядами, и в этом было что-то почти торжественное — как в храме. Храм потребления. Храм еды, которую Елена не могла себе позволить.

Третий ряд — молочка. Она подошла и действительно увидела лужу. Что-то белое, уже начавшее подсыхать по краям. Не то кефир, не то молоко. Рядом валялись осколки — кто-то уронил бутылку и просто ушёл, даже не сказав персоналу.

«Вот так и я, — подумала Елена, опускаясь на колени. — Уронили, разбили, ушли. А кто убирать будет? Метелка».

Она начала тереть. Швабра ходила туда-сюда, размазывая белую жижу по серому кафелю. Движения были механическими, заученными до автоматизма. Руки работали, а голова была далеко.

Дэн. Что он сейчас делает? Спит, наверное. Может, проснулся и ищет, чего бы выпить. В холодильнике пусто — вчера всё выгребли. На тумбочке должна быть мелочь, рублей тридцать, на пиво не хватит. Будет злиться. Будет ждать её.

А может, опять устроит «праздник». Может, найдёт у кого-нибудь в долг, напьётся и встретит её с кулаками. Или наоборот — встретит трезвый, виноватый, будет просить прощения и обещать, что это в последний раз.

Она не знала, что хуже. Побои были страшны, но привычны. А вот эти моменты раскаяния, эти пьяные слёзы, эти клятвы «начать новую жизнь» — они разбивали сердце сильнее кулаков. Потому что она верила. Каждый раз верила. И каждый раз оказывалась дурой.

— Метелка, ты чего там застыла?! — донеслось от касс.

Людка. Та самая, с наклеенными ресницами. Молодая, наглая, убеждённая, что работа кассирши делает её на голову выше уборщицы.

— Я не застыла. Я мою.

— Мой быстрее. Сейчас открываться, а у тебя конь не валялся.

Людка была из тех, кто самоутверждается за счёт слабых. Дома её, говорят, муж поколачивал, но на людях она держалась королевой. Своё унижение она компенсировала унижением других — это называлось «пищевая цепочка». Елену это не злило. Она понимала: Людке тоже несладко. Просто у неё синяки не на лице, а где-то глубже.

— Люд, — сказала Елена, подходя к кассам. — У тебя обезболивающего нет? Голова раскалывается.

— А рецепт у тебя есть? — хихикнула Людка, но таблетку достала. — Держи. Бесплатно. Считай, благотворительность.

Елена проглотила таблетку, запила водой из-под крана. Вода была с привкусом ржавчины — старые трубы, — но она привыкла.

Первый покупатель вошёл ровно в восемь. Это был мужик в грязной спецовке, с похмелья, с трясущимися руками. Он взял бутылку пива, пачку сигарет и ушёл, даже не заметив Елену, которая тёрла пол у входа.

Потом пошли другие — женщины с сумками, пенсионеры с тележками, молодые мамаши с колясками. Все они скользили взглядами по уборщице, не замечая её. Она была частью интерьера, как стеллажи, как кассы, как гул холодильников. Её можно было не видеть.

И это было, пожалуй, самое страшное.

Не синяки. Не боль в рёбрах. Не унизительные крики завхоза. А это тотальное, всеобщее неви́дение. Ты есть, но тебя нет. Ты существуешь, но ты никто.

В перерыве она вышла на задний двор — покурить. Там, у мусорных баков, уже стояла Валентина.

— Держи, — сказала Валентина, протягивая ей бутылку кефира и булочку. — Купила тебе. Поешь нормально, а то на тебе лица нет.

— Спасибо. Я потом отдам.

— Отдаст она… Ешь давай.

Елена откусила булочку. Она была мягкая, сладкая, с повидлом. Такие она любила в детстве, когда мама водила её в булочную на углу. Тогда всё было иначе — мама живая, папа трезвый, мир понятный и предсказуемый.

— Валюш, — сказала она вдруг. — А ты когда-нибудь думала, почему всё так вышло? Ну, не у меня — вообще. Почему одни люди живут как в раю, а другие вот так… как я?

— Думала, — кивнула Валентина. — По-разному думала. Иногда кажется — судьба. Иногда — сами виноваты. А иногда — просто случайность. Родился не в той семье, не в том городе, не в то время. И всё. Ты уже проиграла, даже не начав.

— Это нечестно.

— А кто тебе сказал, что жизнь честная? Жизнь — она вообще не про честность. Она про выживание. Кто сильнее, тот и прав. А сила, Лен, она разная бывает. У кого-то деньги, у кого-то связи, у кого-то просто умение идти по головам. А у тебя… у тебя сердце. Большое, доброе, глупое. Вот ты и страдаешь.

Елена докурила, бросила окурок в урну.

— Я не могу иначе, Валюш. Я пробовала — злиться, ненавидеть, посылать всех. Не получается. Мне проще простить.

— Простить?! — Валентина даже поперхнулась. — Ты прощаешь человека, который тебя калечит?!

— Он не всегда такой. Ты не знаешь его трезвого. Он трезвый — совсем другой. Он мне стихи читал. Представляешь? Стихи. Собственного сочинения. Про любовь.

Валентина долго смотрела на неё. В этом взгляде было всё — и жалость, и злость, и что-то похожее на восхищение.

— Ленка, ты святая дура. Честное слово. Святая. Таким, как ты, надо памятники ставить.

— Лучше деньгами, — усмехнулась Елена. — Памятники я сама мыть не хочу.

Они рассмеялись — тихо, горько, но искренне. И этот смех был глотком свежего воздуха в бесконечном ноябре их жизни.

Смена закончилась в шесть. Елена переоделась, получила свою мизерную зарплату в конверте — наличкой, чтобы не платить налоги, — и вышла на улицу. Темнело. В такую рань, в ноябре, темнело уже к четырём, а к шести было черно, как в могиле.

Она пошла к метро. У входа, как всегда, стояли попрошайки. Молодая женщина с ребёнком на руках, старик с гармошкой, инвалид на коляске. Все они просили милостыню, и Елена, проходя мимо, вдруг подумала: «А ведь я — одна из них. Только я прошу не деньги. Я прошу любви. И мне подают. Иногда».

В кармане завибрировал телефон. Снова Дэн.

«Ты где? Долго ещё? Я жрать хочу».

Она вздохнула. Ответила: «Еду. Куплю всё. Жди».

И пошла в магазин — но уже не в «Пятёрочку», а в другой, чтобы не видеть своих же коллег. Купила макароны, тушёнку, хлеб, пачку дешёвого чая и, поколебавшись, бутылку водки. Самой дешёвой. «Пусть уж лучше водка, чем самогон от бабы Раи», — подумала она. От самогона у него совсем сносило крышу.

На кассе она пересчитала оставшиеся деньги. На проезд хватало, на сигареты — впритык. О том, чтобы отложить хоть рубль на чёрный день, не было и речи. Чёрный день наступил давно и стал перманентным.

В метро было душно и людно. Елена прижалась к стене вагона, сжимая сумку с продуктами. На неё косились. Женщина с синяком под глазом — это всегда привлекает внимание. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с брезгливостью, кто-то с жадным любопытством: «Надо же, как её разукрасили. Интересно, за что?»

Она закрыла глаза.

— Ничего, — прошептала она. — Ничего. Сейчас приеду. Он меня встретит. Может, даже обнимет.

И от одной этой мысли становилось теплее.

Общага встретила её знакомым запахом. На первом этаже, как всегда, горел свет в каморке Галины. Вахтерша махнула рукой — мол, проходи, сегодня без новостей.

По лестнице она поднималась медленно — сказывалась боль в боку и общая усталость. На площадке третьего этажа кто-то курил, в темноте светился красный огонёк сигареты.

— Привет, Метелка.

Это был Лёха Кривой. Сидел на подоконнике, как король на троне. В руке — банка пива, на лице — та особая расслабленность, которая бывает у людей, уверенных в своей власти.