И сгустился туман. Книга 2. И забрезжил рассвет

Я невольно рдею.

– Если честно, я была поражена, увидев ваше лицо. Вы удивительно похожи на мою Мину.

– На ту самую идеальную женщину? Вы давно с ней знакомы?

– О, бо́льшую часть жизни. И любить ее я буду до конца своих дней, уж сколько их там осталось.

«Хотя думаю, что она во мне больше не нуждается». Грудь снова сдавливает от боли.

– Простите, – тихо произносит Нелл, уловив, как изменился мой голос. – Я ничего не знаю о вас с Миной, но рискну предположить, что ваша любовь всегда будет значить для нее очень многое.

– Как вы догадались? – растроганно спрашиваю я. – Мы ведь с вами посторонние люди.

– Некоторые незнакомцы могут на поверку оказаться даже ближе родственников… И я сейчас чувствую, что ты можешь стать таким человеком для меня. – Нелл легко переходит на «ты», и взгляд ее прикован ко мне, как у художника, изучающего то, что он собирается нарисовать. – В тебе есть что-то такое, непередаваемое… Живое, Люси Вестенра. Даже в том, как ты разговариваешь, смеешься, смотришь на меня. В тебе есть искра, которой я больше ни в ком не встречала. Потому, наверное, так долго оставалась одинокой. Не хотелось спутываться с кем-то, в ком чувств не больше, чем в дохлой рыбе.

Я подавляю смешок.

– Чарльзу повезло, что ты не подумала так и о нем тоже.

Нелл небрежно пожимает плечами:

– Просто я уже отчаялась найти подходящего человека, и Чарльз показался мне достойной альтернативой участи старой девы. В конце концов, он ничуть не хуже остальных, чем не вариант? Но ты, Люси… – Ее щеки зарумянились. – На месте твоей Мины я была бы рада сойтись с кем-то, кто пламенеет так же ярко, как ты. Ты наполняешь этот блеклый, унылый мир красками… Нам всем их немножко не хватает.

Нелл встает и оглаживает юбку, явно смущенная этими своими излияниями.

– Ты уже уходишь? – с тихой тоской спрашиваю я.

– Пора возвращаться к Чарльзу, – произносит она со вздохом. – Иначе он будет дуться. А с тобой мы, надеюсь, еще поговорим. Ты ведь тоже направляешься во Францию?

– Да. Отплываю из Дувра в Кале.

– Как и мы. Вот и хорошо.

Нелл тянется к моей руке, обхватывая мои ледяные пальцы своими, теплыми. И, не сказав больше ни слова, выскальзывает из купе, оставляя после себя аромат цветочных духов, а также воспоминания о небесно-синих глазах и томительном тепле ее ладони.

Глава вторая

Когда под вечер поезд прибывает в Дувр, небо нависает над головой хмуро и грозно, затянутое зловещими тучами. Хлещет дождь, подгоняемый промозглым ветром.

– Дамы, вы планируете отправиться на пароме в Кале? – спрашивает нас с баронессой носильщик. – Если да, то прошу пройти вон туда. У кондуктора есть сообщение для всех, кто отбывает на пароме.

– Звучит как-то тревожно, – тихо молвит баронесса, вглядываясь в небо. – Видимо, путешествие затянется? Честно сказать, я бы предпочла остаться на ночь в городе, нежели качаться на волнах.

Охваченная пронзительной ностальгией, я бормочу что-то невнятно-утешительное и смотрю на Дувр. Вокруг, несмотря на непогоду, шумно и вовсю кипит жизнь. Извилистая булыжная мостовая петляет среди аккуратных городских зданий. Каменные днища улиц полны людей с зонтиками; мимо хорошо освещенных витрин магазинов звонко грохочут экипажи. А за всем этим стеной обрывается в бушующие волны белая скала, и чувствуется дыхание водной стихии – острое, солоноватое и невыносимо соблазнительное. Если закрыть глаза, то можно представить себя во власти летней грозы в Уитби, проводящей вечера с незнакомцем, который, казалось, заглядывал в глубины моего несчастного сердца.

Перед моим мысленным взором возникает картина недавнего прошлого. Двое влюбленных, объединенные мечтами, безмолвно смотрят на море: мужчина, который одновременно и здесь, и где-то там, далеко, и юная девушка, полная неизъяснимого томления. Остановила бы я ее сейчас, если бы могла с ней заговорить? Стала бы предостерегать ту глупую, взбалмошную Люси, убеждая ее не поддаваться разрушительному стремлению; бранить за то, что, имея любовь Артура и Мины, она все равно хочет большего и взбирается на утес в такой же вот шторм, чтобы встретить свою мрачную судьбу в пучине моря?

Я ненавижу себя за то, что скучаю по Владу – такому, каким он был прежде, когда, обнимая меня, сочувственно выслушивал, словно бы искренне желая разделить со мною все заботы. Хотя, вообще-то, того мужчины на самом деле никогда не существовало. Пользуясь жалкими крохами его привязанности, я рисовала портрет, основанный на собственных фантазиях, а не на реальности. И вот теперь, даже когда я знаю правду, этот портрет запечатлен во мне навеки.

«Люси, тебе не освободиться от меня никогда».

Мои размышления прерывает нервный, срывающийся на крик голос:

– Нет, ну надо же! Это форменное безобразие! Так водить людей за нос! – Чарльз Райт-Дэвис отчитывает кондуктора перед пассажирами поезда. – Паром отходит только завтра? Просто немыслимо! Мы с женой должны отправиться в Кале нынче же вечером! Думаете, я на вас управы не найду?

У стоящей рядом с ним Нелл смущенный вид.

– Дорогой, ну что ты хочешь от этого бедного служащего? Он ведь не распоряжается погодой.

Кондуктор бросает на нее благодарный взгляд.

– Прошу простить, сэр. Я всего лишь передаю сообщение, которое получил из порта. Все суда задерживаются, а первый паром отправляется только в девять утра. Могу предложить вам переночевать в отеле «Белый утес» – надеюсь, он удовлетворит все ваши запросы? – И спешно добавляет, перекрывая недовольный ропот толпы: – Завтра милости прошу всех на пристань, к половине девятого!

– «Белый утес» – звучит очаровательно, не правда ли? – воркует Нелл, словно бы обращается не к мужу, а к маленькому ребенку, и мне становится жаль: угораздило же бедняжку на всю жизнь связать себя с этим человеком.

Мы встречаемся с ней глазами.

– Тем более посмотри: здесь мои подруги, баронесса фон Бассевиц и Люси Вестенра. Мне будет приятно видеть знакомые лица.

Чарльз щурится, явно не узнавая нас:

– Что, и в самом деле баронесса?

Они исчезают из виду, теряясь в вытекающей из здания вокзала толпе. Мы с баронессой находим экипаж, и я сую кучеру щедрые чаевые, чтобы он больше никого к нам не подсаживал. Дело в том, что мне трудно за себя ручаться, сидя бок о бок с кем-либо еще: все внутри так и сжимается от голода, даже при неаппетитном запахе старческой крови, с примесью пудры и выцветших кружев.

– Люси, вы хорошо себя чувствуете? – что-то заметив, спрашивает моя спутница. – Наверное, устали… и, конечно же, проголодались?

– Да, вы правы.

По счастью, ехать до отеля оказывается недалеко – вот он, уже сияет приветливыми огнями. Я узнаю некоторых из пассажиров поезда, но не вижу нигде Нелл и Чарльза. На входе в вестибюль меня оглушает глухой гул тысяч сердец, бьющихся вразнобой и в унисон.

Прерывисто дыша, я расплачиваюсь у конторки портье за номер, а тем временем баронесса неподалеку принимает ключ от своих апартаментов у любезного разговорчивого портье.

– Мадам, можете быть уверены: в интересной компании у вас здесь недостатка не будет, – с энтузиазмом тараторит он. – В «Белом утесе» кого только не встретишь! К примеру, всего десять минут назад мне пришлось объясняться с одним доктором, который очень хотел ознакомиться со списком наших постояльцев. Я, понятное дело, отказал ему, ведь мы строго блюдем конфиденциальность гостей.

– С чего бы ему вдруг понадобился список ваших постояльцев? – недоумевает баронесса.

– Видите ли, у нас нередко останавливаются весьма важные персоны. Например, на прошлой неделе здесь гостил один знаменитый тенор – наверняка этот человек надеялся завести знакомство с кем-нибудь подобным. Хотя, насколько я понял, его интересовали гости иноземной наружности. Не просто те, кто имеет иностранный паспорт, но такие, кто и выглядит необычно. Имеет экзотическую внешность. Не правда ли, странно?

При виде моей оливковой кожи и темных раскосых глаз служащий торопливо кланяется.

– Мы рады принимать у себя посланцев всех народов! – подобострастно восклицает он. – Для нас все люди одинаковы.

Я поворачиваюсь к баронессе и сама удивляюсь, отчего мысль о каком-то там докторе, задающем странные вопросы, ввергает меня в такое замешательство.

– Желаю спокойной ночи, баронесса.

– Мы разве не увидимся с вами за ужином?

– Ах да. Наверное.

Вслед за двумя мальчиками-носильщиками я поднимаюсь по лестнице, радуясь возможности оказаться наконец в тишине и одиночестве. Я старательно внушаю себе, что для врача нормально интересоваться другими постояльцами. А мое беспокойство объясняется просто: я всего лишь тоскую по своей прошлой жизни.

Должно быть, именно поэтому я так много и часто думаю о Мине, Артуре и Квинси. И неудивительно, что, услышав про любопытного врача, сразу вспомнила о докторе Абрахаме Ван Хелсинге. Совсем недавно этот незаурядный человек, умный и проницательный, ворвался в фамильную усыпальницу Вестенра с целью уничтожить меня. Да и теперь, не сомневаюсь, Ван Хелсинг, подобно Квинси, горит желанием умертвить меня. Но он сейчас наверняка находится у себя дома в Амстердаме, а не в этом залитом дождем приморском городке, охотясь за женщиной, которая, по его убеждению, является нежитью.

К тому моменту, как мы добираемся до моего номера, мальчишки-коридорные, которые волокут чемоданы, уже натруженно сопят. Я не скуплюсь на чаевые и со вздохом облегчения запираюсь внутри, отрешаясь от какофонии запахов и звуков.

Номер небольшой и вместе с тем уютный. Кровать с покрывалом в голубой цветочек, старый шкаф, довольно простецкие письменный стол и стул. Я подхожу к окну, избегая смотреть на свое жутковатое отражение, и, только когда мой нос прижат к стеклу, осмеливаюсь взглянуть на море, слабо различимое сквозь густую дымку. От неба и тумана его отделяют лишь едва заметно пенящиеся волны с белесыми гребешками, а так все – сплошь одна непроницаемая сизовато-серая пелена.

Меня вдруг пронзает острое желание взобраться на эту стену утесов над разбивающимися о них волнами. Шум дождя успокоил бы меня, а еще помог бы заглушить запах крови, который, кажется, витает повсеместно… Однако, если я сейчас отправлюсь на прогулку, слишком уж много людей увидят меня и столкнутся с моим растущим голодом. Первым делом надо подкрепиться.

Я достаю тот кусок сырой оленины. Боль пронзает десны, когда я вонзаю клыки и ем мясо, ощущая вкус собственной крови и крови животного. Это пресное блюдо и близко не сравнится по вкусу с человеческой кровью… Но я сразу же отбрасываю эту мысль, поскольку перед моим мысленным взором все еще маячат лица невинно убиенных мною людей – бродяги, на которого я налетела в ночь своего преображения; той несчастной молодой женщины, которую меня заставил умертвить Влад; и случайного прохожего, с которым я столкнулась возле доков. Все трое теперь – бездушные, бесцельно блуждающие тела, пустые оболочки, ковыляющие в мире тумана, где Влад прячет своих жертв и повелел мне прятать моих собственных. Я вижу их ясно как день, как фотографию самых темных моих деяний, и горло сжимается от раскаяния.

Влад убивает просто так, без зазрения совести. Он может, не задумываясь, опустошить полный матросов корабль или же, потехи ради, выцедить кровь у одинокой вдовы, а потом не только не станет сожалеть о содеянном, но, напротив, будет даже довольно улыбаться.

«Но я не уподоблюсь ему, – твержу я как клятву. – И никогда не испытаю удовольствия оттого, что причиняю людям боль и смерть».

Тут я замечаю на столе тарелку с пирожными и печеньем – комплимент от отеля. Невольная улыбка касается моих губ при виде слоеных пирожков с клубникой, любимого лакомства детства. Я заканчиваю свою постылую трапезу, отираю лицо и руки и неуверенно беру пальцами легкий воздушный десерт. Затем откусываю маленький кусочек и закрываю глаза, погружаясь в поток образов и ощущений.

Я чувствую тепло лета и вижу, как кусты клубники пускают корни в темную почву, а на побегах появляются блестящие плоды, сочные, красные и такие ароматные. Вот взбивается масло, молоко превращается в сладкие желтые комочки, которые затем смешивают в миске с мукой и сахаром. Сладко пахнущее тесто подрумянивается в духовке. Мама́ в гостиной смеется, когда мы с ней уплетаем по пирожку. В саду меня поджидает Мина, и наши липкие от джема пальцы соприкасаются, когда мы делим на двоих один пирожок. Развеваются на ветру белые платьица, резво бегут по росистой траве босые ноги, а лианы клематиса пьянят своим ароматом, как полузабытый сон.

На этот раз я уже не сопротивляюсь нахлынувшему на меня отчаянию. Опускаюсь прямо на пол, пачкая темную юбку оставшимся на пальцах джемом, и даю волю рыданиям. Нет, это не сожаление о том существовании, от которого я по своей доброй воле отказалась, – вернее, не совсем так. Просто я начинаю понимать, что можно тосковать по жизни, о которой я никогда не просила, по всем тем людям, радостям и переживаниям, которых у меня больше никогда не будет, коль скоро я окажусь заперта в замке Влада на вершине какой-то запредельно одинокой, открытой зимним ветрам горы. К тому времени, как слезы заканчиваются, я уже изнемогаю от печали, одиночества и неодолимой потребности вновь увидеть Мину и Артура.

Мой взгляд устремляется в туман за окном, и я усаживаюсь, расправив плечи, охваченная надеждой. Влад впервые обнаружил меня блуждающей в моих снах – будучи лунатиком, я шла прямо к нему, словно бы туман был тропой между явью и сном, мостом между живыми и мертвыми. Его тело находилось вдалеке, на корабле посреди моря, и тем не менее он одновременно пребывал со мной. Я ощущала прикосновение его рук, губ и языка еще до того, как он добрался до Англии, а сама я сейчас еще не слишком далеко от Мины и Артура. Может, туман способен точно таким же образом перенести меня в их сны?

Я встаю и спешу открыть окно.

«Перенеси меня к Мине! – мысленно взываю я, в то время как туман, клубясь, проникает в комнату. – Приведи меня к Артуру!»

Увы, ничего не происходит.

Я облокачиваюсь о стол и размышляю. Влад считал себя мечтателем вроде меня. Возможно, когда мы нашли друг друга в тумане, он как раз спал на том корабле – или же пребывал в состоянии, настолько близком ко сну, насколько подобное ему чудовище вообще способно на такое обыденное человеческое деяние. Если моя догадка верна, то Влад непременно находился в тот момент в одном из своих многочисленных деревянных ящиков с землей, потому как лишь в темной почве своей родины, в безопасности от палящего света солнца и людского любопытства, он может обретать покой.

Прямо в одежде я ложусь на кровать и, дав туману меня окутать, закрываю глаза, после чего в своем тоскующем воображении представляю себе Артура: рослая худощавая фигура, высокий лоб, зачесанные назад каштановые волосы и глаза, цвет которых в зависимости от освещения варьируется от орехового до зеленого. Я вижу милую ямочку на щеке, которую так и хочется поцеловать, и слышу низкий голос, нежно произносящий мое имя… Но хотя возлюбленный оживает перед моим мысленным взором, туман отказывается явить мне его во плоти.

Ворочаясь с боку на бок, я переключаюсь мыслями на Мину: ее голубые глаза сияют, носик морщится от смеха, благоухающие лилиями волосы ниспадают золотистыми волнами, как у сказочной принцессы, а пламя свечей превращается во что-то осязаемое. Я цепляюсь за память о ней и размеренно дышу, позволяя своему желанию полностью поглотить меня.

«Ну пожалуйста, – молю я туман. – Пожалуйста, перенеси меня к Мине».

Постепенно лампы в комнате гаснут…

Мои глаза распахиваются.

Я стою в доме, который мне незнаком. Какое странное, причудливое ощущение – я чувствую разделенность, раскол в своем физическом «я». Одна моя половина лежит на кровати в гостиничном номере, а другая озирает этот темный зал с обоями цвета сирени, истертыми половицами, вазой с цветками лаванды, которая двоится в зеркале с витиеватой рамой, и окнами, что выходят на дождливую, обсаженную деревьями улицу.

Я подхожу к цветам и вдыхаю их успокоительный аромат, вспоминая, как всегда любила лаванду Мина. Мои движения медленны и изящно-мечтательны, словно я снова хожу во сне. Когда же я поднимаю голову и вижу свое отражение в зеркале, то замираю как вкопанная.

Там запечатлен мой прежний образ – я такая, какой была раньше. Черные волосы собраны в тугой узел, изогнутые брови над широко распахнутыми глазами приподняты, а полные губы приоткрыты от изумленного осознания того, что моя кожа безупречна. На ней больше нет пунцовых капель, как нет и мерзких крапин в белках моих глаз. Моя теневая личина, свидетельство того, что сделал со мною Влад, загадочным образом исчезла.

Невесть почему в этом зеркале я такая, какой была всегда.

– Что происходит? – шепчу я. – Где я?

В коридоре что-то со стуком опрокидывается. Я спешу на звук, охваченная безумной надеждой; мчусь навстречу радости воссоединения, как заблудившийся моряк, вдруг вернувшийся в родную гавань. Каким-то образом мои усилия увенчались успехом: я убедила туман помочь мне. Но куда он привел меня – к Артуру или же к Мине?

Дрожащими руками я провожу себе по лицу.

И останавливаюсь в дверях кабинета, оклеенного темно-красными обоями. На полу здесь мягкий ковер, камин освещает полки с томами в кожаных переплетах и медными статуэтками. Передо мной стол красного дерева, который завален листами бумаги, исписанной небрежным, смахивающим на паутину почерком. Склянка чернил опрокинулась, и мужчина, который сидит за столом, с помощью носового платка и рукава своего бордового халата тщетно пытается остановить изливающуюся на бумаги струйку. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что туман, вопреки моим чаяниям, перенес меня вовсе не к Мине.

А привел меня к ее мужу, Джонатану Харкеру.

Глава третья

Мы с Джонатаном неотрывно глядим друг на друга. Удивление и разочарование борются во мне с негодованием, которое я испытываю всякий раз, когда смотрю на этого человека. Я никогда не могла найти с ним общего языка, а теперь мы одни, без Мины, которая послужила бы мостом между нами. Джонатан выглядит гораздо старше своих двадцати четырех, как будто постарел на целое десятилетие с тех пор, как мы с мамой устроили для них в феврале вечеринку в честь помолвки. За эти семь месяцев моя жизнь изменилась так, что и представить сложно, и, судя по внешности Джонатана, в его жизни тоже произошли изрядные перемены.

Отсветы камина выдают проблески седины в его темно-золотистых волосах. Подбородок и щеки, обычно чисто выбритые, обросли тощей бородкой. Тени углубляют впадины на выступах костлявых скул, и я с удивлением замечаю, как подрагивает рука, держащая носовой платок. Испуганным или неуверенным я еще не видела Джонатана никогда. Его показная невозмутимость всегда меня раздражала, как и надменная уверенность в том, что он вполне заслуживает такую женщину, как Мина.

Лишь в цепкости пронзительных серых глаз угадывается тот прежний Джонатан, который мне памятен, – служащий адвокатской конторы, умный, толковый, с хорошо подвешенным языком. Впрочем, нет… он ведь теперь больше не простой клерк. В своем последнем письме Мина рассказывала, что ее муженек после смерти мистера Хокинса унаследовал и его состояние, и юридическую практику, фактически даром заполучив столько благ сразу. Горечь переполняет мое сердце. Ну почему этот мир, который счел нужным уготовить мне лишь одно поприще – жены и матери, столь щедр к мужчинам, а они воспринимают свою свободу как должное?

– Я сплю, – с томной медлительностью произносит Джонатан, и на лице его одновременно отражаются страх и неверие. Он даже не замечает, что чернильные капли, падающие с носового платка, орошают ему халат. – Это всего лишь сон.

Клубы тумана вкатываются вслед за мной в кабинет.

– Где Мина? Я хотела видеть ее, а не тебя.

– Люси? Откуда ты вдруг взялась в моем сне? – спрашивает он, игнорируя мой вопрос. – Изо всех именно ты, покойная подруга моей жены. Я хранил Мине верность всегда, даже в самых своих сокровенных мыслях, хотя это было нелегко. Как я могу изменять ей сейчас, во сне?

– Ой, тоже мне скромник нашелся! А то я не помню, как ты пялился на красивых женщин.

Джонатан потирает утомленное лицо, пачкая чернилами щеки.

– Но мне снится совсем другая женщина. Мертвая. Та, которая мне, между прочим, и при жизни никогда не нравилась.

– Да неужели? Ах, какая потеря!

Вообще-то, я и сама всегда не жаловала Джонатана, однако слышать, что ему, видите ли, не нравилась я, довольно неприятно.

Он зажмуривается, а потом вновь открывает глаза, словно бы надеясь, что я вдруг исчезну. И заявляет:

– Я никогда не понимал, что у вас с Миной общего. Как она может любить такую тщеславную, избалованную и эгоистичную особу. Столь не похожую на нее саму. Разве недостаточно того, что эта сердцеедка, – Джонатан почему-то говорит обо мне в третьем лице, – вскружила головы трем достойным, дельным мужчинам, раскрутив их на предложение руки и сердца? И вот теперь и я тоже вынужден грезить о ней в своих снах? Ну и ну! Неужто никто не защищен? Сгинь, морок, и не возвращайся больше никогда!

Я хмурюсь:

– Ты всегда настолько груб в своих сновидениях? Вообще-то, если уж на то пошло, я тоже никогда не понимала, как Мина могла полюбить тебя. Такого чванливого и высокомерного, хотя в заслугу себе ты можешь поставить разве что везение.

Джонатан ерзает на стуле.

– То есть как это?

– Удача благоволит тебе, только и всего. А ты уж от спеси раздуваешься так, словно талант сочится у тебя из каждой поры, и…

Я чуть не спотыкаюсь о стопку бумаг и, раздраженная, подхватываю несколько листов.

– Вот! Мина, будучи гувернанткой, заставляла меня развешивать платья сообразно цветам, а ты позволяешь себе так захламлять кабинет! Почему здесь повсюду груды мусора?

Джонатан почему-то внезапно пугается еще больше.

– Ты ведь на самом деле не здесь, правда? – молитвенно шепчет он, а затем издает страдальческий стон. – Ну конечно же нет! Мне уже несколько месяцев плохо спится, и у меня помутился рассудок. Я всего лишь сплю, а Люси Вестенра…

– Да. Мертва. Ты это уже говорил.

При виде столь невыносимого зануды (бедная моя подруга!) впору закатить глаза, но я опускаю взгляд на бумагу, которую держу в руке. Там вверху нацарапана дата – «3 июня сего года», а далее следует: «Замок кажется огромным, судя по тому немногому, что я могу разглядеть, а по залам гуляет странный ледяной сквозняк, хотя все окна тщательно заперты…»

Увидев, что́ я читаю, Джонатан выскакивает из-за стола.

– А ну дай сюда! Тебе нельзя это смотреть! – кричит он, пытаясь вырвать у меня листы. – Верни немедленно!

Я сжимаю бумаги крепче.

– А что ты вдруг так всполошился? Подумаешь, всего-то дневниковые записи…

– Это не предназначено для посторонних!

Наши руки соприкасаются, и Джонатана словно бы вдруг ударяет током. Он летит на пол и в ужасе прижимается к столу. Должно быть, ощутил холод моей кожи столь же явственно, как я всегда чувствовала это у Влада. Но мои сны о Владе неизменно были томными, приятными и пронизанными темным желанием. Для Джонатана же это видение с моим участием – явный кошмар.

– Ладно, не буду читать, если это тебя так расстраивает, – говорю я, сжалившись. – Просто разложу листы по местам. – Однако вскоре понимаю, сколь безнадежны подобные попытки. – У тебя что, со всеми бумагами такая неразбериха? Как ты можешь так жить? А еще считаешь себя толковым юристом…