Небыль: давно и неправда

Он снова перевел взгляд на ее лицо, на сей раз разглядев его несколько лучше. Было нечто в этих бархатных бровях, поднимающимися черными холмиками, что-то в длинных, мягких ресницах. То, на что Кощей пока не обращал внимания.

– Ты сама чья будешь? – спросил он, отламывая кусок от чуть черствого каравая.

– Я? – Девушка побаивалась летавца, правда уже меньше. – Я дочь кузнеца Гаврилы.

– Кузнеца? – задумался Кощей, поджимая губу. – Эва как…

– Да, суровый он, – кивнула расторопно Сорока, суетясь взглядом. – Вы уж, наверное, заметили…

– Так, – пожал костистыми плечами Кощей, запихивая за впалую щеку новый кусок и не переставая при этом говорить. – Положим, что так. А мать?

– Мать? – екнула Сорока, вновь потупя взгляд. – Померла моя матушка Ауда несколько зим назад…

Кощей на мгновенье прекратил жевать. Словно малая иголка кольнула его, ко всему хладнокровную душу.

– Жаль, – проронил он, сводя взгляд с Сороки, чтобы не тяготить ее.

– Жаль… – вторила она, в печальной задумчивости глядя на свою плетеную корзиночку. – Уж сколько мы с отцом…

– Сама готовила? – намеренно прервал ее Кощей, показывая зажатый в пальцах последний кусок каравая.

– А? – дрогнула Сорока, обратила свой взгляд на остаток краюхи и смутно улыбнулась: – Да, сама. Впрочем, у нас еще есть кому печь.

– Разве? – Кощей силился вспомнить услышанный им сегодняшний разговор в избе. – Я знаю, у вас весь дом в ребятишках…

– Да-да, – подхватила Сорока. – Так и есть. Дияна, До дола, Збышка, Голуб, – перечисляла она имена младших сестер и брата. – Да еще мой братка Влас, старший. Он теперь в нашем доме с невесткой живет – Акулиной. Она тоже печет.

– Гоняет тебя? – сощурился Кощей.

– Когда как, – вздохнула Сорока.

– Значит, да, – ответно вздохнул Кощей, блаженно заваливаясь на сено.

Краюху он дожевал и теперь, насыпав себе горсть ягод в ладонь, лакомился ими. Сорока на то промолчала.

– Бьет же? – Глаза летавца сверкнули во тьме.

– Побивает…

– Как совсем осточертеет – зови! – с долей бахвальской гордости сказал Кощей, махнув в воздухе костлявой пятерней.

Сорока усмехнулась его игривому бравированию и со смешанным чувством печали и радости взглянула на Кощея. Будь на его месте обычный деревенский парень, она б только грустно хмыкнула, а больно дерзкому могла ответить и язвительной шуткой. За ее обидчицей, как-никак, стоял муж – пусть он и брат Сороке, но вступается за нее в семейных раздорах очень редко, а то и сам являлся заглавным виновником ее синяков. Впрочем, найдись даже такой молодец, что смог бы намять бока Власу – все же Влас не богатырь, – за того бы встал отец Гаврила. А вот Гавриле уже никто на селе не перечил. Сила в руках кузнеца была неимоверная – не без пота, но мог поднять Гаврила даже груженую телегу, а в молодости, как поговаривают, забил на зимней облаве матерого шатуна одними кулаками.

Однако в Кощее было нечто такое, что заставляло дрожать поголовно всех, даже не сильно боязливых и суеверных, пребывая в уважительной осторожности. Хоть на вид он был нескладен и чахл, но чувствовалась в нем неведомая, потусторонняя и опасная мощь, перед которой гасла сила грубых кулаков, как гаснет свечной язычок перед штормовым ветром бурного моря.

Пусть он не боится имени светлых богов, полыни, железа и осины, пусть он не нечистая сила, но народ его уже страшился и подсознательно уважал. Так даже таинственнее, ведь разговор с упырем или мавкой был бы куда проще и кратче. А здесь…

– Так все же, – прервал ее размышления Кощей. – Зачем ты пришла?

Теперь он не отводил заинтересованного взгляда от Сороки ни на мгновенье, все стараясь заглянуть ей в глаза, тогда как она опасалась его взгляда и всякий раз отводила свой, коль они встречались.

Сорока стала ему интересна. Кощей рассматривал каждую мелочь в ней – от кончиков пальцев до заплаток на стареньком сарафане. С его зрением это было не сложно.

– Не знаю, – наконец ответила Сорока, не поднимая взгляда.

– Приходи еще, – попросил Кощей, и голубые глаза его снова загадочно блеснули в предрассветном мраке.

Сорока улыбнулась и осмелилась взглянуть на него. Во взгляде ее читалось радостное тепло.

– Обязательно.

Где-то недалеко раздался протяжный, раскатистый крик, несомненно принадлежащий птице. Кощей приподнялся на локтях и с подозрением уставился в сторону звука.

– Это петух, – улыбнулась Сорока.

– А-а… – протянул Кощей, еще не знавший, что такое петух, и завалился назад на сено. – Ясно.

Он хотел сказать что-нибудь еще, но Сорока торопливо прервала его.

– Мне пора, – объяснила она, поднимая корзинку и вставая сама.

– Почему? – удивился и даже несколько расстроился Кощей. – Светает. Скоро все встанут – меня на месте не увидят… Ладно, – отрывисто цокнул он.

– Вот, погоди. – Сквозь торопящийся и серьезный лик Сороки промелькнула улыбка. Она пересыпала ягоды из кузовка к себе в ладонь и протянула ее Кощею. – На!

Тот протянул навстречу холодную длань. Девушка бережно отсыпала ягод Кощею, но по неосторожности коснулась кончика его белого пальца. Случилось странное. Он как будто обжегся, она словно дотронулась до льда. Сорока ойкнула, Кощей тихо зашипел, и оба стремительно отвели руки друг от друга. Несколько ягод черной смородины упало с Кощеевой ладони и запуталось в золотых клочьях соломы, словно в родном кустарнике. Их взгляды вновь встретились и теперь уже замерли на несколько мгновений, со странным дурманным помутнением разглядывая друг друга. Сердце Кощея екнуло и словно ускорилось в своем биении на самую малую толику. Чего уж говорить о Сороке!

Наконец он моргнул, встряхивая головой как лошадь, и повторил:

– Приходи завтра.

– Хорошо. – Сорока оттаивала чуть медленнее, но снова засуетилась. – Приду. Жди!

– Жду, – ответил Кощей, видя, как она притворила за собой дверь и слыша тихие-тихие осторожные шаги по устланной росой траве.

На востоке поднималось Солнце заливая небо розовой краской, а Кощей все никак не мог заснуть. Он сидел на сене, упершись взглядом в темный угол сарая, и думал. Спать совершенно не хотелось. Через какое-то время он все же почувствовал приятную тяжесть в спине, на него напала зевота.

– О-ох… – протяжно вздохнул он всей грудью и откинулся навзничь. – Ночка…

Кощей вновь зарылся в сено, стараясь заснуть. И это ему удалось. Скоро он преспокойно кемарил, подложив руки под голову.

Но тут снова: та темнота, то марево. Стены колыхнулись, зашевелились живыми волнами, и голос таинственной твари уже хотел завести свою мерзкую песнь…

– Кощей! – неожиданно раздался крик Кузьмы.

Кощей дрогнул всем телом и поднялся на ноги. Меж его лопаток прокатилась капелька холодного пота. Дверь привычно скрипнула, открыв Кощею окно в бдящий утренний мир, от нахлынувшего света которого тот попятился, как дикий зверь, загнанный в ловушку.

– О, Трипетович! послышался сонноватый, но веселый глас Кузьмы. – Уже на ногах? Чудно. – Он почесал нос правым рукавом рубахи. – Тебя там барин требует!

Глава 4. Крепость

Волк оказался не просто говорящим, а весьма болтливым.

– Так, – спрашивал он, не отводя сверкающих во тьме желтых глаз от летавца, – вот как ты от мавки вырвался, куда побежал?

– Ну-у… в лес и побежал.

– Натаскал сучьев, развел костер камнем, поднял огненный столб… – зверь мысленно восстанавливал последовательность событий, – и на тебя вышел леший?

– Дедушка, – поправил через плечо Добрыня.

– Да-да, – кашлянул волк, – и на тебя вышел дедушка, верно?

– Зачем вы его дедушкой называете? – поинтересовался летавец аккуратно. – Он вам родственник?

– Еще бы спросил, отчего люди по земле ходят, а не по небу! – хохотнул волк, по-собачьи помахав серым хвостом.

– Оттого, – пропустил реплику спутника Добрыня, – что он в лесу хозяин и никогда не знаешь, где он может быть. Ежели мы его не уважим, может нас заморочить и заплутать, да так, что вовек дороги не сыщем. Может в чащу увести, в болото или выгнать на нас вол…

Волк нахмурился и кашлянул.

– Медведя, например. Или чудище какое-нибудь.

– Впрочем, разбираться с чудищами как раз по нашей части, – с мимолетной горделивостью заметил волк и снова махнул серым хвостом.

– А кто вы?

– Мы, если угодно… – Волк снова хотел было говорить, но был перебит Добрыней:

– Погоди, Серый, не точи зазря лясы. Он уже и наши имена знает, а своего так и не сказал.

– Я не знаю своего имени, – признался летавец.

– Имени не знает, откуда пришел – не ведает… – вздохнул волк. – Деревня, село?

– Что это?

– О как.

– И камень колдовской у него… – подметил Добрыня, хотя сейчас камень был как раз таки у него.

Волк подозрительно сощурился и перевел взгляд с летавца на Добрыню:

– Ты думаешь, это Алат…?

– Тс! – цыкнул Добрыня.

Шипение было пронзительным – волк прижал уши, а летавец, не способный на такое, почувствовал, что его уши заложило.

Однако не оно, а нечто, какое-то слово, важное и значимое, чуть не сорвавшееся с волчьего языка, скользнуло над водой и раздалось шумом, переползшим речушку. Звук прошелестел ветром по чаще и аукнулся вглубь, откуда в свое время пришел летавец. Совсем рядом от того места неожиданно раздался громкий, раскатистый рев, столь необычный, что при всем желании сложно было присвоить его человеку или какому-нибудь зверю.

– Возможно, что он… – ответил Добрыня, с подозрением косясь в сторону леса на противоположной стороне речушки. – И, как видишь, за ним уже не только мы охотимся.

– Погоди, – вставил слово волк. – А он, часом, не летавец?

– Кто? – удивленно спросил летавец. – С Симаргловым камнем-то летавец? – усмехнулся Добрыня. – Что же он тогда, как мавка, не обжигается?

Из чащи вновь раздался гулкий рык, на этот раз ближе. Спутники переглянулись.

– Сварогом могучим, Родом-Рожаницами, – скороговоркой протараторил Добрыня, глядя в глаза летавца.

– Чего? – удивленно спросил тот.

– Вот видишь? – обратился воин к волку. – Даже не поморщился! А теперь пойдем. Быстро. Серый, веди нас.

Он бросил дотлевающий факел в реку и спрятал камень за пазуху. Теперь единственным светом для них было мерцание рассыпанных в небе звезд. Однако волк! несмотря на всю свою человечность, обладал вполне волчьим зрением. Перескочив ствол поваленной ели, закрывающей проход на неприметную лесную тропку, зверь побежал вперед, разведывая дорогу, а люди последовали за ним.

Летавец шел позади Добрыни, на всякий случай держа его за руку. Оба были роста немалого и пригибались низко, почти до самой земли. Да что уж там – в иных местах даже волку к земле припадать приходилось. Серый шуршал лапами по опавшей листве, плутая меж колючих кустов и разметая хвостом дорогу спутникам. Добрыня шел тяжело – дыхание его было редким и глубоким, руки то и дело отводили ветви от лица, а предательские ножны и колчан цеплялись за все вокруг хуже репея или кабацкого пьяницы. Летавец, тащившийся позади, ухитрялся не только уворачиваться от отпущенных Добрыней веток, но и поправлять его все норовящее разбежаться вооружение, хотя и ничего не видел в этой дремучей чаще.

– Эй! окликнул их волк, и летавец увидел впереди отблеск его желтых глаз. – Как вы там?

– Сдюжим пока, – отвечал Добрыня, одной рукой отводя очередную еловую лапищу, а другой поправляя пояс с ножнами.

– Сдюжим, – буркнул под нос летавец, совсем не уверенный в этом, потирая расцарапанное хвоей лицо.

– Недолго осталось, – утешил волк. – Но здесь что-то неладное…

И это неладное приближалось. Летавец и так чувствовал, как взгляды множества невидимых глаз пронзают его из переплетения черных стволов и бурелома, оседают на спине и плечах. Но теперь эти взгляды обрели живую основу – тело, которое карабкалось к ним через лес. Явно с недобрыми намерениями.

Летавец слышал, как нечто ползло по чаще, словно громадная кобра, то шурша в кронах деревьев, шумно расправляя кожистый капюшон, то волочась у самой лесной подстилки, протаскивая длинное узловатое тело. Взгляд волка тревожно бегал по мгле, выискивая врага, но никак не мог сообразить, откуда тот приближается, а между тем треск ломающихся веток раздавался все ближе и ближе. Летавец почувствовал, как ощетинился Серый и как сжал крепче палицу Добрыня.

В следующее мгновение ветки, окружающие лицо летавца, окрепли, задвигались и впились, словно когти, в чело и ланиты. Летавец испуганно вскрикнул, и рот тут же закрыла одна из веток, а множество пальцев лесного чудовища поволокли его в чащу.

Но услышали тот клич его товарищи – зарычал злобно волк и замахнулся палицей Добрыня.

– Оберегись! – крикнул богатырь, нападая на гадину.

Схватившее летавца страшилище настороженно зашуршало, уронив его на землю, и протащило по листве за собой на целую сажень. Но все ж таки не промахнулся Добрыня – раздался в ночном лесу громкий треск и потекла на лицо схваченного густая древесная смола.

Чудище закричало, но оказалось крепким и, даже истекая «кровью», не отпустило свою жертву. Оно еще сильнее вцепилось в волосы и кожу летавца сучковатыми культями и начало подминать его под себя. Перепуганный до смерти пленник раскрыл было рот, чтобы вновь закричать, но тут же между губ полезли прелые листья, дождевая грязь, гнилой мох и, кажется, даже один рыхлый заспанный слизняк. Наглотавшийся дряни летавец хотел было ее выплюнуть, но каким-то краешком сознания смекнул, что если разомкнет уста, станет только хуже, и взялся терпеть.

Еловые опахала с треском ломались от укусов разъяренного волка, деревянное туловище трещало под ударами палицы Добрыни, но летавцу, лежащему в душных объятиях, от этого не легчало. Нёбо щекотали тухлые листья, травяная плесень серой мокротой заливалась под язык, по которому, вычерчивая белую жировую дорожку, к глотке полз рябой слизень. Глаза летавца закатились под и без того закрытыми веками.

«Вырвет», – подумал испуганно он, борясь с тошнотой. И ведь действительно страшно – захлебнется собственной рвотой в темном лесу, под брюхом какой-то нечисти, хуже последнего тартыги…

Лицо измазано землей, расцарапанные щеки кровоточили, вывороченные листва и мох заползли в нос и уши, а слизняк уже был у самого корня языка, щекоча рожками язычок нёбный.

Последний удар, треск, звук расколотого пополам дерева, и в следующее мгновение чудище было сброшено с летавца крепкими руками Добрыни и с ревом отлетело на несколько метров, шумно повалившись в чащу. Несколько нижних лап его, чем-то похожих на корни, пролетели прямо над головой освобожденного и хлестнули его по лицу, как скользкие крысиные хвосты. Летавец лежал на земле, с ужасом глядя в ночное небо, едва заметное среди качающихся верхушек деревьев и походящее на натянутое поверх них сотканное искусной ткачихой полотно с двумя единственными прорехами в виде маленьких серебряных звезд. Руки и ноги его ходили ходуном, тряслись, а пустой живот судорожно поджимался чуть ли не к груди. Среди лесного мрака он разглядел темный овал Добрыниной головы.

– Поднимайся, – прошептал он, протягивая лежачему потную ладонь.

Летавец с усилием оперся о землю и тут же упал на нее от жуткого звука. Это болезненно взвыло поверженное чудовище, беспомощно валявшееся возле ствола упавшего в прошлую зиму клена.

Волк злобно зарычал, а Добрыня вновь выхватил из-за пояса палицу и приготовился к бою.

Но умудренное горьким опытом страшилище не помышляло нападать снова.

Летавец опять попытался подняться, но смог лишь встать на четвереньки. Голова кружилась, и изо рта полилась густая желчь, вымывая с собой листья, плесень и того треклятого жирного слизня, все-таки ухитрившегося провалиться в глотку.

– Давай, сплевывай… – легонько похлопывал его по плечу Добрыня. – Это дело нужное…

Воин стоял полусогнувшись, не отводя взгляда от поверженного врага, и держал наготове оружие.

Летавец отвел мутный взгляд и увидел, что в нескольких метрах от них сверкают два громадных, как столовые блюда, рыжих глаза, более всего похожих на совиные. Вокруг них шевелилась черная, сродни шишачьей, чешуя, а на условном месте «головы» колыхалось что-то наподобие дубовых листьев.

«Ну и образина, – подумал с ужасом и отвращением летавец. – И такая б меня погрызла…»

Словно прочитав его мысли, чудище слабо заурчало и пошевелилось. В свете его глаз был виден смоляной подтек, напоминающий слезу. Хотя нечисть редко плачет, а уж на людях тем более. Видимо, это была всего лишь стекающая со «лба» запекшаяся «кровь». Во всяком случае, летавец бы этому не удивился.

Видя, что гадина еще шевелится, волк думал наброситься на нее, но лишь он сделал пару шагов, как чудище вскинуло свои лапы-корни, замершие перед зверем, готовые к обороне, словно потревоженные в своем логове змеи.

– Оставь, – осадил волка Добрыня. – Сейчас в лес уползет, сам помрет. Сучья-то я обломал, да и ты его неплохо потрепал.

Серый согласился и отошел от чудища. Летавец что-то невнятно промямлил, кивая в сторону твари.

– Чего-чего? – участливо спросил волк, подошедший ближе и склонивший голову к земле.

Летавец мучительно поглядел на волка и попытался что-то ответить, но снова заплевал желчью.

– Бедолага… – проговорил волк печально. Он перевел взгляд с летавца на чудовище, и голос его наполнился обидой и злобою: – Вот за такими следить надобно, а не за нами!

– Да-а… – протянул Добрыня, нагибаясь к земле и ища сук побольше. – Проворонил что-то дедушка… Ну ничего, я свое мнение о нем выскажу, как домой доберемся!

Он схватил большой раздвоенный сук, похожий на рогатину, и замахнулся им на чудище.

– Убирайся, давай!

Гадина пронзительно заскулила и, прикрыв свои пылающие глаза, полностью слилась с окружающими ее деревьями. Затем она выкинула несколько корней назад и, подтягиваясь на них, как на щупальцах, гораздо медленнее, чем напала, уползла в чащобу.

Добрыня проследил, когда она устранится достаточно далеко, и оглянулся на спутников. Они несколько переменили позу – теперь найденыш сидел на коленях, выковыривая пальцами из-за щеки забившиеся туда листья, а волк с сочувствием и любопытством заглядывал ему в рот, словно птенец, ожидающий подаяния от кормящей матери. Добрыня даже усмехнулся такой забавной схожести.

– Натерпелся-то… – причитал волк, смотря на страдания уже почти пришедшего в себя летавца. – Простой люд ведь, а вынес! Для такого и живой воды не жалко налить!

– Ишь ты, простой люд! – усмехнулся Добрыня. – Сложение-то у него, между прочим, богатырское. Ловкость, что правда, хромает… – Он присел рядом с летавцем и положил ему руку на плечо: – Ну ничего, друже! С мавкой поцеловался – не помер. Так считай, теперь и с боровиком почеломкался!

– Боровик… – промямлил летавец, извлекая изо рта последний прелый лист. – Это гриб, что ли?

– Нет, ты маленько попутал. Это – чудище лесное, которое в народе боровиком называют. Хотя, может, он грибам кем и приходится… Боровик, знаешь, на дедушку чем-то похож, но не родня ему. С дедушкой еще договориться можно, а у боровика повадки звериные.

– Хорошо, они нечасто встречаются, – подметил волк, проныривая подмышку летавцу и помогая тому встать.

– И то верно, – кашлянул летавец.

Идти оставалось недолго. Снова они зашагали сквозь густые лесные заросли, разводя их руками и приминая ногами. Впереди замелькал тусклый огонек.

– Ну, дошли наконец-то! – выдохнул волк, и хвост его завилял из стороны в сторону, как у простой собаки.

– Да, – кивнул Добрыня. – Добрались.

Летавец, вышедший из лесу последним, остановился в недоумении. На прогалине, окруженная со всех сторон лесом, стояла громадная деревянная крепость. Она высилась – темная, в три человеческих роста, с тыном из вековых, уж никак не меньше, деревьев. По бокам ее возвышались четыре башни-костра, направленные каждая на одну из сторон света.

Летавец как зачарованный подходил к ней, как вдруг его окликнул Добрыня:

– Под ноги гляди!

Летавец кинул взгляд вниз – и очень вовремя. Всего в десяти шагах начинался крепостной ров, шириной в три, а глубиной в два человеческих роста, ощетинившийся несколькими кривыми рядами осиновых кольев: старых и подгнивших, и новых – крепких и заточенных. На дне ямы была мокроватая грязь – видать, недавно прошли большие дожди.

Летавец сделал несколько шагов вправо и подошел к тому месту у рва, супротив которого стояли большие арочные ворота. Над воротами висели три зубастых плоских черепа – старых, уже почерневших, напоминающих остовы ящериц или лягв, но только больше лошадиных раза в два. Над центральным черепом висел дубовый щит с изображением трехголового дракона – с двумя крыльями, завитыми шеями и остроконечным хвостом.

– Здорово, правда? – усмехнулся волк, видя удивление летавца.

– Впечатляет… – только и смог проговорить тот, не отводя взгляда от крепостной стены.

– Ива-ан! – прокричал Добрыня, прикладывая ладонь ко рту. Сверху что-то зашевелилось, и через мгновение, под шеломом костра, возникла человеческая тень.

– Кто? – спросил сонным голосом невысокий молодец, опершись руками о бревно.

– Свои! – крикнул ему Добрыня.

– Дрыхнешь на посту, а? – предъявил с поддельной строгостью волк, грозно топнув по земле лапой.

Молодец на стене хмыкнул.

– Уговор до темноты был, – заметил он и крикнул куда-то за стену: – Опускайте ворота!

– Служба не дружба, – заметил на то Добрыня. – А нечисть не тетка.

– Погодите… – Иван перегнулся через крепостную стену, вглядываясь в темноту возле товарищей. – А это кто там?

– А, этот! – Добрыня обхватил летавца за плечо и притянул к себе. – Он с нами!

– Мы его сегодня выручили дважды, – заметил волк. – Он нам родня почти что!

– Ну, смотрите, – задумчиво ответил Иван. – Быковичу сами объясняться будете…

– А он и не возразит! – махнул рукой Добрыня.

Пока они говорили, медленно опускался деревянный мост, скрипя на длинных цепях. Наконец, он качнулся над самой землей, дернулся и лег через ров. Люди и волк перешли на другую сторону и оказались внутри крепости.

– Поднимайте! – крикнул Иван, и мост медленно пополз вверх.

Внутри крепостных стен места было немного, но для проживающего здесь люда достаточно. Жилые комнаты располагались в четырех башнях, у их основания. Кое-кто обжился и на втором уровне башен, но в основном располагались там оборонительные точки и смотровые посты. За крепостными стенами, внутри них, располагалось еще две небольшие постройки – кузница и конюшня.

Правда, летавец еще не успел разглядеть этого. Пока его внимание привлек небольшой костерок, приветливо пылающий под присмотром нескольких сидящих вокруг людей, скамьями которым служили обтесанные бревна.

То были двое женщин и мужчина. Кажется, они расположились здесь совсем недавно и ожидали окончания готовки ужина, варящегося в черном котелке. Ближе всех сидел мужчина – был он крепок и смугловат. Его длинные волосы, в иных местах уже посеребренные сединой, были собраны в короткий пучок, конским хвостом свисающий с головы. Лицо обрамляла недлинная, но густая борода. Он был уже в возрасте и видел не столь хорошо, так тем более – в тусклом свете костра. Поэтому летавцу его прищуренный взгляд изначально показался подозрительным и не слишком доброжелательным.

– Здрав будь, человече, – басисто сказал мужик, обращаясь к вошедшему.

– Здравы будьте и вы, дядя, – кивнул на то несколько растерявшийся летавец.

На строгом лице мужика проскользнула смешливая улыбка.

– Чудной… – Он поглядел летавцу за спину и кликнул: – Добрыня!

– А?

– Где нашли?

– В лесу был.

– Сейчас все расскажем, – откликнулся волк, семеня к костру. – Там целая история.

Следом за ним из темноты выступил Добрыня в сопровождении трех молодцев. Одного из них летавец признал – то был страж на стене, оказавшийся парнем лет тринадцати, не более. Двое других, видимо, стояли на подъеме моста.

– Ну что, – сказал парень. – Меня Иваном звать. – Он протянул ему руку и улыбнулся. – А ты кем будешь?

– Э-э… – замялся летавец.

– Он имени своего не знает, – ответил на то волк. – Где живет – тоже.

– Да и в шкуре вон оленьей, – заметил мужик. – Дикий, что ли?

– Вы вот, дядюшка Михей, лохматый, но не дикий же, – усмехнулся Иван. – Да к тому же говорит, значит, точно не лесной!

– Язык твой, Ванька, остер, а ум порой короток, – вздохнул мужик без обиды и подвинулся на бревне. – Садись, мил человек, – обратился он к летавцу. – Только передник мой не задень.

Летавец пригляделся и заметил рядом с мужиком крепкий кожаный фартук, аккуратным свертком лежащий на бревне.

«Эге, – подумал летавец. – Кузнец он, что ли?» После чего аккуратно подвинул сверток и сел рядом.

Добрыня тем временем присел к женщинам. Он кивнул той, что помоложе, обнял ту, что была постарше, и устроился с ней рядом. Меж ними завязался едва слышный разговор, состоящий из коротких, судя по интонациям – ласковых фраз.