01:14

Глава 3

К рычагам я в тот круг так и не пошёл. Я понял, что не дойду вслепую: я не знал ни где на станции дежурка, ни как попасть в неё с идущего поезда, ни сколько у меня минут на самом деле. Катастрофу я знал по делу — снаружи, готовую, разобранную на причины и подшитую в папку. Изнутри, живую, по минутам — не знал совсем.

И тогда я занялся тем, что умею лучше всего на свете. Я стал её изучать.

Я снял с чужой руки часы и положил их перед собой на столик циферблатом вверх. Без двадцати двенадцать. Я заметил минуту, с которой всё начинается, и пошёл по составу — медленно, считая шаги, считая двери, запоминая, кто где спит. Круг давал мне то, чего не даёт ни одно расследование, — повтор: аварию, которую можно прокрутить заново, до последнего стыка под полом. Умирал в ней только я, и то ненадолго.

Первые круги я потратил на отчаяние — на стоп-краны, на сорванный голос, на попытки докричаться до спящих. Не сработало ни разу. Сколько их было, я уже сбился; счёт им я бросил тогда же, когда бросил верить, что выберусь, — и это, как ни странно, освободило руки. Осталось одно правило, единственное, какое тут работало, и я повторял его себе на ходу, между тамбурами: круг надо беречь. Один круг — одна задача, доведённая до конца. Этот был на карту, и я не позволял себе ничего, кроме карты.

Восьмой вагон — мой. Седьмой. Шестой. Я шёл к голове и вёл счёт: тамбур, гармошка перехода, холодный сквозняк между вагонами, снова духота. В пятом плакал во сне ребёнок, и мать качала его, не просыпаясь. В третьем кто-то курил в тамбуре, пряча папиросу в кулак. Я запоминал лица, чтобы потом, в следующих кругах, не тратить на них время. Каждое лицо я уже хоронил — заочно, по списку, тридцать семь лет назад. Теперь я подшивал их обратно, к живым, по одному.

И ловил себя на том, что мне почти спокойно. Расследователь во мне был дома. У него была задача с понятными входными: состав, время, расстояние под уклон, точка разъезда, — и он решал её, клетка за клеткой, не пуская к себе того, второго, который знал, кто спит в вагоне номер ноль. Так было легче. Так я и держался круг за кругом: пока считал, я не выл.

До головного я добрался за одиннадцать минут. Дальше хода не было: служебная дверь, обитая крашеным железом, с барашком замка на той стороне, за ней — почтовый, багажный, локомотив. Я постучал костяшками, коротко и деловито, как стучат свои. Подождал. Постучал ещё, сильнее, ребром кулака, так что заныла кость. За дверью ровно гудело железо и не отвечал никто. Стук растворялся в этом гуле, не долетая, — я мог колотить в неё до самой низины, и с той стороны это было бы тише комариного писка. Машинист вёл состав сквозь ночь, по графику, с лёгким опозданием, которого хватит, и не знал, что в восьмом вагоне к нему стучится человек, чьим словам здесь не поверит никто.

Я записал в голове: до бригады не достучаться. Вычеркнул. Пошёл назад.

* * *

В хвост я шёл дольше, чем к голове, — хвост был дальше и тяжелее.

За девятым вагоном начинались чужие, прицепные. Их подцепили в Челябинске, в ночь, перед самым отправлением, — два вагона, которые в это лето оказались не на своём месте и не в своём поезде. В схеме состава их не значилось; на них не хватило и номера — последний, хвостовой, шёл в бумагах нулём. Я толкнул дверь и вошёл в вагон номер ноль.

Здесь не спали так, как спят взрослые. Здесь спали дети — много, тесно, поперёк полок и валетом, свесив руки в проход, уронив головы на чужие плечи. Пахло вокзальными бутербродами, тёплым лимонадом, нагретой за день клеёнкой чемоданов. На верхней полке кто-то оставил недочитанной книжку, корешком вверх. Под потолком, в синем дежурном свете, покачивались на верёвочках чьи-то выстиранные носки. У прохода, в ряд под нижней полкой, стояли сандалии — стоптанные, каши просят, поставленные носок к носку, чтобы утром не искать. Кто-то из малышей во сне сжимал в кулаке фантик, разгладить не успел, так и уснул. Всё в этом вагоне было приготовлено к утру, которого не будет.

Школа сто седьмая, ехала в лагерь под Адлером. И команда — те самые мальчишки по семнадцать, к которым месяц назад взяли младшего. Я узнал в углу спортивные сумки, поставленные одна на другую, и торчащие из них рукоятки — три, четыре, обмотанные изолентой. Сашкина была среди них, синяя. Сам Сашка спал в моём вагоне, в восьмом, через весь состав от своих, — потому что место ему выпало там, и он ещё не знал, что это его спасёт ровно на лишних восемь вагонов и ни на секунду дольше.

Я шёл по проходу медленно и смотрел в лица. Я искал одно.

Детское лицо во сне беззащитно так, как не бывает беззащитно взрослое. Каждое из этих лиц я уже однажды вычеркнул из числа живых — не своей волей, а прочитав цифру в старом деле: сто восемьдесят один ребёнок. Цифру легко нести. Её можно убрать в папку и закрыть папку. А лица убрать никуда нельзя. Нести их, все сразу, по тёмному вагону, в синем дежурном свете, оказалось тяжелее всего, что я носил в той, прошлой жизни, где имел дело только с цифрами.

Она спала у окна, на нижней, подложив ладошку под щёку. Лет десять. Тёмные волосы, заплетённые на ночь в косичку, уже растрепавшуюся. На спинке полки висел сложенный пионерский галстук — она сняла его, ложась, и повесила аккуратно, чтобы не помялся. Я стоял над ней и смотрел, и чужое сердце в моей груди делало что-то нехорошее, частое.

Галина Ремезова. Десять лет. Третья плита снизу, четвёртая слева.

Я представлял её себе много раз и всегда неправильно. На единственном снимке, что остался в семье, ей было года три, и она глядела в объектив исподлобья, сердито, и я почему-то думал, что такой она и осталась — сердитой трёхлетней девочкой на пожелтевшей фотографии в материнском альбоме. А она выросла. Она доросла до десяти, до косички, до галстука, который завтра опять понадобится, — она была твёрдо уверена, что понадобится. Она копила это завтра спокойно, не считая.

Я знал её всю жизнь — по серому камню, по двум словам отца, по пустому месту в семье, которое было раньше меня и которое меня, в общем-то, и сделало. И вот она спала передо мной, живая, тёплая, со сбитой косичкой и аккуратно повешенным галстуком, и дышала, и видела что-то во сне, и я не знал, как её зовут дома, ласково, и спросить было не у кого.

Она шевельнулась, не просыпаясь, и сказала тихо, в подушку, что-то про «ещё минуточку» — кому-то, кто будил её по утрам в той жизни, которой у неё не будет. Я отступил на шаг. Я приехал к ней на тридцать семь лет позже, и вот приехал на час раньше, и оба раза опоздал.

* * *

Правило этого круга я нарушил сам. Круг был на карту — а я стоял над спящей девочкой и терял минуты, которых не вернуть. В тамбуре вагона номер ноль я нашёл их тренера.

Он не спал — сидел у окна на откидном стуле, грузный, в тренировочной куртке, и курил в приоткрытую дверь, стряхивая пепел в ночь. Лет пятьдесят, тяжёлое лицо, свисток на шнурке поверх куртки. Человек, который ночью не спит, потому что под его рукой два десятка чужих детей.

— Не курится в вагоне, ребят бужу, — сказал он, не оборачиваясь, приняв меня за своего. Потом разглядел чужого и нахмурился. — Тебе чего, мужик? Заблудился? Это детский, проходи давай.

— Послушайте меня, — сказал я. И сказал прямо, без разгона, потому что обиняками тут не возьмёшь: — В Аше будет стоянка, две минуты. Высадите детей. Всех. Уведите от поезда, в гору, подальше от путей. Через час за Ашой случится беда, и этот вагон — в самом конце, в самом низу. Я не могу объяснить откуда знаю. Но я знаю.

Он смотрел на меня долго. Докурил, бросил окурок в темноту, проводил его взглядом до искры о насыпь.

— Беда, — повторил он негромко. — Какая беда?

— Взрыв. Газ под насыпью. Его не видно и почти не слышно, пока не рванёт.

Тренер встал. Он был ниже меня, но шире, и в нём была не злость — была тяжесть человека, который привык отвечать.

— Я этих пацанов из Челябинска везу, — сказал он. — Под мою роспись. Двадцать два человека плюс школьники. И ты предлагаешь мне поднять их среди ночи, в час, и высадить в лесу, на разъезде, где ни огня, ни крыши, — потому что тебе что-то знается? — Он покачал головой. — Я их в темноте в гору не поведу. Они там ноги переломают вернее, чем от любого твоего газа. Иди ложись, мужик. И слава богу, что не к моим подошёл с этим.

— Их утром не станет. — Я кивнул на дверь, за которой спали его пацаны. — Всех.

Он посмотрел на меня иначе — долго, снизу вверх, как смотрят на больного, которого нельзя злить. Тяжёлая рука легла мне на плечо, придавила, развернула к выходу — мягко, но так, что не поспоришь.

— Иди, — сказал он, и это было уже не зло, а почти жалость. — Иди, родимый. Намаялся. Дойдём до Уфы — там доктор, там разберутся. А сейчас ложись.

Поезд качнуло. За окном поплыли первые фонари Аши — редкие, тусклые, наперечёт. Тренер отвернулся к двери и стал смотреть на платформу, и я понял, что для него разговор кончился. Две минуты стоянки утекли в темноту вместе с фонарями. Лязгнуло, дёрнуло, состав пошёл — и потащил вагон номер ноль дальше, в самый конец, в самый низ.

Я не винил его. Он был прав во всём, кроме одного, и этого одного он знать не мог. Я бы на его месте поступил так же. Я и поступал. Сегодня сумасшедшим, которого правильно не послушали, был я.

* * *

Я вернулся в тамбур восьмого и стал у окна, с часами в руке.

Час ночи. Восемь минут. Девять. Я считал не для того уже, чтобы успеть, — успеть было нельзя, я это понял окончательно. Я считал, чтобы знать. Чтобы карта в моей голове стала точной до минуты, потому что только точная карта чего-нибудь стоила там, куда я ещё собирался добраться.

И карта складывалась. Я видел её всю, разом, как видишь чертёж: труба, дышащая трещиной в стороне; дежурный на перекачке, поднявший подачу; низина, копящая невидимое; диспетчер, ведущий два поезда в одну точку; искра в конце. Пять узлов, пять чужих решений, сошедшихся в одной географической яме в одну минуту. Ни одного из них нельзя было тронуть отсюда, из тамбура, чужими руками пассажира, которому не верят.

За стеклом текла ночь — чёрный лес, редкий столб с провисшим проводом, будка переезда без огня. Секундная стрелка на чужих часах шла ровно, по стеклу, не спеша, и каждый её оборот я знал наперёд. Час ночи, десять минут. Под полом стучали стыки, и я считал их вместе со стрелкой, как считают чётки, — не молясь, а чтобы руки были заняты. В вагоне за спиной кто-то во сне повернулся, скрипнула полка. Мать в пятом всё качала своё дитя. Поезд шёл в темноту по расписанию, которое я знал лучше машиниста, и это расписание вело его вниз.

Поезд пошёл под уклон — вагон осел под ногами, колёса застучали свободнее, под гору.

Воздух переменился. Сладковатое, тяжёлое, едва уловимое легло на язык, на корень нёба, и я узнал бы это из тысячи: углеводород, тяжёлая фракция, та самая. Не запах даже — намёк на запах, привкус, который человек спишет на духоту, на болото, на что угодно. Низина. Облако. Я въезжал в него по точному расписанию, и часы в моей руке показывали час одиннадцать. До конца оставалось три минуты. Час четырнадцать — вот когда это кончится, я знал эту минуту, как знают собственный день рождения.

Карта была собрана. Полная, точная, до секунды — идеальное вскрытие катастрофы, которая ещё не случилась. И чем точнее она становилась, тем яснее проступало на ней одно белое пятно, которое расследователь обойти не мог. Все пять узлов лежали снаружи поезда. А я был внутри, заперт с этим знанием в одном вагоне, и оно годилось на всё, кроме того единственного, зачем оно было нужно.

И тут счёт сорвался. Я поймал себя на том, что третий раз пересчитываю одни и те же три минуты — и всякий раз сбиваюсь. Тот самый счёт, за которым я весь круг прятался, которым держал себя, — перестал складываться. Потому что нельзя картировать спящую десятилетнюю девочку с растрепавшейся косичкой. Нельзя подшить к делу недочитанную книжку, оставленную на полке корешком вверх. Карта была безупречна и бесполезна, а в самом её низу, в самой гиблой точке, спала Галя и видела свою последнюю минуточку.

А теперь расстояние схлопнулось. В самом низу чертежа лежал не «вагон номер ноль, прицепной, эпицентр». Там лежала девочка, которая копила завтра. И всё моё знание, вся точность до секунды годились ровно на одно: чтобы я знал заранее, поминутно, как именно её не спасу.

Я отвернулся от окна. Я больше не хотел знать. Я хотел сделать.