Но я же НЕ

Татьяна Кигим

Но я же НЕ

Глава

Но я же не

Человек брел по развалинам, вдыхая гарь и яд, разлитые среди обломков, остовов и покореженной арматуры. Скрипнуло под ботинком крошево кирпича. Человек остановился: под резким углом из земли торчал рваный осколок бетонной стены, на поверхности которой пламя высветило два светлых ангельских силуэта: большой и маленький. Невидящими глазами уцелевший уставился на обожженную силуэтами стену. «Это могла быть моя дочь, – подумал он. – Или жена, с кем–то из учеников». И он сел напротив безликих портретов, закрыв руками лицо.

– Боже мой, Боже мой… Мирные города, невинные души – зачем же я здесь, почему не со всеми, – на него нахлынул весь ужас одиночества, отчаяния и вины.

– Этот мир был прекрасен, – голос раздался совсем близко. – Два часа назад он был живой.

Дернувшись, человек отнял от лица руки, поднял глаза и увидел напротив благообразного старичка с бородой, напомнившей шерсть белого яка на ритуальном хоссу. Чистая одежда была неожиданна и неуместна среди пепелища. Вероятно, он укрывался в каком–то бункере.

– Что же ты не спас свою дочь и жену?

Странно, но человек даже не удивился, откуда старец знает о его семье.

– Да что я мог?! – поразился он, взмахнув рукой и зацепившись за ржавый прут, который когда–то был турником на детской площадке. – Я что, мог указывать политикам? Уничтожить бомбы? Остановить палец над красной кнопкой?! Мы просто жили, никому не делали зла! А потом – а потом!.. – он обвел рукой разрушенный город. – Кому что плохого сделала моя жена? А дочка… Доченька моя, она только начала жить, танцевала, любила, – хлюпал он, чувствуя, как развозит от водки – сначала он пил для профилактики, а потом – чтобы быстрее сдохнуть. Размазывая радиоактивную пыль и пьяные слезы, он оплакивал дочь, жену и ушедшую в никуда жизнь. – Все! Правые, виноватые! Весь мир! Восемь… восемь миллиардов невинных агнцев…

– Восемь миллиардов бессловесных овец, – негромко сказал старец, думая о чем-то своём.

Солнце краснело раскаленным металлом, опускаясь за скелеты испепеленных домов.

– За что, скажи мне, – за что?! – неожиданно крепко уцепился человек за рукав старца. – Ведь я же ничего не сделал!

– Вот именно, – тихо сказал старик.

2006 год

От автора. Этому рассказу, оказывается, уже двадцать лет (сама удивилась). Он был опубликован 11 октября 2006 года на портале «Чего хочет автор» ( https://www.litkonkurs.ru ) среди других миниатюр.

Ещё один рассказ, который был написан более десяти лет назад (кажется, в 2012 году, на одну из Грелок) – «До тридцатого колена». Чистейшая фантастика, никаких пересечений с реальностью. Написан давным-давно и об очень давних временах.

До тридцатого колена

Что было в Отечественную, я вам не расскажу, потому как направили меня в те дни на самую тыловую и неуважаемую работу – командовать складом, понукая бабами. Да, так можешь и писать, я тут не стесняюсь… Что было – то было. А руки у меня тогда уже не было, так что при всём моём желании как боевая единица ничего не стоил и к фронту оказался непригоден. Вот и вышел из меня на все четыре военных года складской командир. И то, чтоб ящик консервов с полки на полку передвинуть, приходилось баб звать. Но я не об этом. Что тут рассказывать, когда это совершенно неинтересно.

Если уж о чём поговорить, так это о шестнадцатом годе. Руку я как раз тогда и потерял, но тоже совершенно неинтересным образом. Нет, ну пиши, коли хочешь, но я ж предупредил: героического там или небывалого ничего нет. Шли в атаку, я как все, штык вперёд, глотка орёт чего-то несуразное, тут е… нет, это слово не пиши, напиши… ну, скажем, ёлки-палки. Бабах!.. Темно. Присыпало, в общем. Потом уже госпиталь, и руки нет. Даже атаку до конца не дошёл. Совершенно неинтересная история.

Георгиевский?.. Ну да, вот он. Все четыре. Да тоже совершенно неинтересные истории.

Уж ежели рассказать, так о той весне, когда мы грязь в окопах месили… До Брусилова ещё было…

Засели мы тогда в низине, а немец – у холмов. Не окопы – а болото. Проволока меж нами рваным рядом. Пройти, конечно, можно, если выбрать место, только никому не хочется. Немец сидит – и мы сидим. Иногда поодаль дымок от батареи поднимается. Постреливают где-то. Сидим, курим. Треплемся ни о чём. Атаковать дураков нет, тем более что немцы всё ж таки повыше нас окопались. Но и у них, думаю, под ногами жижа хлюпала. Тоска смертная, домой хочется. Иногда слышно, как немец поёт. Иногда мы поём. И ни туды, и ни сюды.