Связанные

— Свободу? — Я рассмеялся. — А что, Каризиан дал тебе свободу? Раб, которого продавали и выводили на арену по чужой прихоти?

— Да.

Её ответ прозвучал без колебаний, и я обернулся. Марция стояла босая в грязи, измазанная кровью моего брата. Измученная, едва удерживающая спину прямой, но всё же свободнее, чем был я.

— У него не было власти над собственной жизнью, — продолжила она. — Поэтому он никогда не считал, что вправе распоряжаться моей. Он не мог обещать мне Рим — и не обещал. Не предлагал венец. Просто оставлял место рядом с собой и позволял самой решать, занять ли его.

— И ты занимала.

— Да.

Во мне снова поднялась ярость, но теперь она не принесла привычного облегчения. За ней стояло другое: холодное понимание, от которого хотелось вывернуть душу наизнанку.

— Ты трахалась с ним, — выговорил я. — А потом возвращалась ко мне.

Марция побледнела, но не отвела взгляд.

— Возвращалась.

— Позволяла мне касаться тебя.

— Да.

— И молчала.

— Потому что знала: если признаюсь, ты превратишь мою честность в приговор.

— Моему брату?

— Всем нам.

Я шагнул к ней. Марция не шелохнулась.

— Ты молилась своему богу, когда спала со мной? — спросил я. — Просила прощения за то, что позволяла чудовищу прикасаться к себе?

На этот раз её лицо исказилось от жалости. Мне стало дурно. Марция выпрямилась и подошла ближе. Коснулась моей щеки кончиками пальцев, и на коже остался влажный след крови Каризиана. Я задержал дыхание, с болью понимая, что в её прикосновении не было никакого прощения. Это было прощание с человеком, которого она так и не дождалась.

— Я не просила прощения за любовь к тебе, Луций, — прошептала она. — Я молилась, чтобы однажды ты вспомнил себя таким, каким помнили и иногда видели тебя мы.

— Мы?

Пальцы Марции дрогнули, зрачки расширились. И я вдруг понял, что она сказала лишнее. Схватил её за запястье и тут же ослабил хватку. Больше никакой боли. Просто удержал, не позволяя унести с собой недосказанное.

— Кто — мы?

Марция посмотрела на пергамент у фонтана. На ремешок, ирисы и камешек — свидетелей любви, пережившей моё зло. И снова взглянула на меня.

— Мы с Кари.

Догадка вошла в меня ледяным остриём.

— Каризиан знал о твоём боге?

— Он верил в него.

Я отпустил её и отступил.

— Нет.

— Мы молились за тебя вместе.

— Замолчи.

— Кари верил, что в тебе ещё жив тот мальчик, который когда-то умел любить.

— Замолчи!

Мой крик отскочил от стен лабиринта и вернулся эхом, звоном отдавшись в ушах. Марция приблизилась снова. Я отступал, пока спиной не упёрся во влажную от росы изгородь.

— Даже сегодня, на арене, — сказала она, — он верил в это сильнее, чем я.

Я лишь коснулся её пальцев, и Марция застыла. Она могла отнять руку. Я ждал, что так и сделает. Но вместо этого переплела холодные пальцы с моими. Липкое тепло просочилось под кожу. Кровь брата на её ладони не высохла до конца, но теперь я чуял её внутри. Она растекалась по венам жгучей струёй, захватывала тело, пока я не ощутил, что кровь брата уже не отличить от моей.

Марция резко оглянулась, словно почувствовала за спиной чужое присутствие. Затем подалась ко мне и прижалась. Её дыхание участилось. Воздух изменился. Ремешок в другой руке дёрнулся. Именно дёрнулся, словно я держал нечто живое. Я разжал пальцы, но он не упал. Прилип к ладони.

Журчание фонтана оборвалось. Смолк ветер. Перестали шептаться листья. Я перестал слышать собственное дыхание. Сады отрезало от остального мира. Ни один звук не проникал внутрь. Ни один не выходил наружу.

Марция вжалась в меня. Я чувствовал, как под моими рёбрами колотится сердце, но только через миг понял, что это сердце Марции.

Мы были уже не одни.

— Луций

Земля ушла из-под ног.

Я попытался схватиться за что-нибудь, но пальцы прошли сквозь пустоту. Сады Ламии растворились. Исчезли фонтан, Горгона, Марция. Меня вышвырнуло в холод, проникший под кожу, до самых костей. Ледяной воздух протягивался в лёгкие тонкими нитями, хотя я не сделал ни вдоха. Кто-то пытался дышать за меня. Я не мог выдохнуть. Он вдохнуть.

Здесь не существовало ни неба, ни земли, ни времени. Я висел в пустоте вне тела и всё же чувствовал, как чудовищно раздирает грудь. Ослепительный мёртвый свет. А затем этот кто-то нащупал меня изнутри и сжал сердце.

Чужая боль взорвалась во мне так яростно, что на миг я перестал понимать, чья она. Узнал её лишь потому, что сам причинил. Мир со скрежетом раскололся, и ослепительный свет сменился золотой пылью арены. Сверху обрушился рёв тысяч глоток. Под сандалиями хрустнул раскалённый песок. В ладони снова лежал меч. Тяжёлый и скользкий от пота, привычный до отвращения.

Напротив стоял Каризиан. Без оружия.

Я знал, что произойдёт дальше. Помнил, как дрогнут его ресницы, как в уголке рта выступит кровь, как взгляд на секунду потеряет меня. Помнил даже короткую мысль между взмахом и ударом, когда я ещё мог остановиться.

И попытался.

Вцепился в собственную руку, заставляя её опуститься, но пальцы ещё крепче сомкнулись на рукояти. Мышцы свело от сопротивления. Напряг всё тело, но всё равно поднял клинок.

— Нет

Меч вошёл брату под рёбра. Но на этот раз удар принял я.

Сталь раздвинула мою плоть и с мерзким скрежетом прошла по кости. Из лёгких вышибло воздух. По животу потекло что-то горячее. Я опустил голову. Кровь. Ноги подкосились. Такую боль невозможно познать, пока держишь оружие с другой стороны.

Я падал в песок в теле Кари и над собой видел его глазами собственное лицо. Перекошенное от ярости и детского страха. Слышал толпу, жаждущую крови. Чувствовал жалость брата. Я всё же ошибся. Она оказалась невыносимой.

Хотел отвернуться, но уже смотрел на казнь взглядом Марции.

Её крик разорвал ткань арены. Она бежала к нам, путалась в складках туники, падала, снова поднималась. Беззвучно молилась, чтобы успеть. С каждым её движением я чувствовал, как внутри неё рушится мир. Как умирает надежда, которую она берегла годами.

А затем я снова оказался собой. Меч в руке. Брат передо мной.

Клинок вошёл ему в грудь. Боль. Падение. Крик Марции.

И снова арена.

Каризиан стоял напротив, ещё живой.

Я рванулся к нему, но ноги шагнули назад. Пальцы крепче стиснули рукоять. Всё повторилось с отвратительной точностью: солнечный блик на лезвии, движение его губ, тень птицы, скользнувшая над ареной.

Удар.

Боль.

Песок во рту.

Крик Марции.

Снова.

И снова.

И снова.

Время больше не шло вперёд. Оно замкнулось вокруг одной-единственной смерти и заставляло нас возвращаться к ней прежде, чем кровь успевала впитаться в песок.

Иногда я был собой.

Иногда Кари.

Иногда Марцией.

Я ненавидел.

Прощал.

Убивал.

Умирал.

Прижимал к груди тело Кари и чувствовал, как его последний вдох обжигает мне шею.

А потом всё начиналось сначала.

Сколько раз? Я не знал. Сбился со счёта после десятого. Возможно, на сотом уже не кричал. Возможно, гораздо раньше. Ещё позже перестал различать, какое из тел моё.

И только тогда я заметил его.

Мужчина стоял за пределами арены. Там, где не должно было быть ничего, кроме мраморной стены и ревущей толпы. Высокий. Темноволосый. В странной чёрной одежде, прилипшей к телу, словно он только что вышел из воды. Лицо осунувшееся, измученное. На виске запеклась кровь.

Он не смотрел на меня.

Его взгляд был прикован к Кари.

Мой меч ещё только поднимался, а незнакомец уже зажмурился. Его губы беззвучно отсчитывали мгновения до удара.

Три.

Два.

Один.

Клинок вошёл брату в грудь. Мужчина дёрнулся, словно сталь пронзила и его.

Мир рухнул.

Арена возникла снова.

Он остался на прежнем месте.

Теперь я следил только за ним.

До того как Марция вскрикнула, он уже повернул голову в её сторону. До того как Кари упал, его пальцы сжались. Он уже чувствовал вес умирающего тела. Раньше. Он знал, куда брызнет кровь. В какой миг толпа замолчит. Какое имя сорвётся с губ брата.

Он знал всё.

И всё равно переживал каждый раз как впервые.

Я видел это по его лицу. Боль не притуплялась, не становилась привычной. Она уходила глубже, слой за слоем выжигая в нём что-то живое, но никак не могла уничтожить до конца.

Он был не духом.

И не богом.

Он был пленником.

Эта мысль вернула мне ясность.

Страх отступил. Не исчез насовсем. Просто застыл, как камень, уступив место странному, болезненному спокойствию. Я больше не пытался вырваться. Ждал следующего удара и смотрел, как незнакомец принимает его вместе с нами.

На очередном повторе он поднял глаза и посмотрел на меня. Прямо в глаза.

Меч завис над грудью Кари. Капля крови повисла в воздухе. Крик Марции оборвался на вдохе. Тысячи зрителей замерли с открытыми ртами и поднятыми руками, превратившись в безмолвные статуи.

Двигаться могли только мы двое.

Арена содрогнулась. По небу прошла трещина, и сквозь неё хлынул тот же ослепляющий безжизненный свет. Между нами выросла прозрачная стена.

Незнакомец приблизился.

Теперь я видел его лицо отчётливо: резкие скулы, запёкшуюся у волос кровь, воспалённые от бесконечного кошмара глаза и тонкий шрам на виске. В его чертах не было ничего знакомого.

И всё же меня передёрнуло.

Я смотрел на себя.

Тот же страх, который он называл любовью, чтобы не признать своей слабостью. Та же ярость, прикрывающая бессилие. Та же спокойная, непоколебимая уверенность человека, решившего, что лучше других знает, кому жить, кого спасать и какой ценой.

Он приложил ладонь к прозрачной преграде.

— Коммод

Моё имя прозвучало как приговор, который он повторял бесчисленное количество раз.

— Да, — ответил я. — А ты

Он коротко усмехнулся.

— Ты знаешь меня.

За его спиной вспыхнула арена. Каризиан снова падал на песок. Марция снова кричала.

Мужчина даже не обернулся.

— Я прожил твою жизнь, блядь, тысячи раз. Был тобой. Был им. Даже ею. Чувствовал всё, что вы творили друг с другом. — Он приблизил лицо к прозрачной стене. — Теперь понимаю, почему ты такое чудовище.

Я посмотрел ему в глаза. Ненависти в них не осталось. Это пугало сильнее самой ненависти.

— Ты прожил мою боль, — произнёс я. — И решил, что ты не такой же?

Его челюсть напряглась.

— Я не такой, как ты.

Где-то за прозрачной стеной что-то мерно ударило.

Раз.

Кристальный свет мигнул и прошёл сквозь его тело.

Ещё раз.

Мужчина резко оглянулся. Прислушался. Его кто-то звал. По стеклу побежали тонкие светящиеся линии. Они сплелись вокруг его ладони, поползли по запястью, а затем проникли под кожу.

Он попытался отдёрнуть руку. Стена не отпустила.

— Что происходит? — спросил я.

Он снова посмотрел на меня, и впервые я увидел в его глазах страх. Перед тем, что ждало его там.

— Я просыпаюсь.

Прозрачная стена задрожала.

За его спиной появилась женщина. Она стояла в кругу белого света и прижимала ладони к стеклу, пытаясь достучаться до того, кто находился по другую сторону. Рядом мелькнул мужчина с тем же лицом. Тёмная дорога, летящая навстречу. Вспышки фонарей. Визг. Стон. Дребезг разбивающегося стекла. Кровь и лёд.

Образы наслаивались друг на друга. Вспыхивали и исчезали. Я не понимал ни одного из них. Он понимал всё.

— Ты сказал, что не такой, как я, — напомнил я.

— Не такой.

Трещины поползли между нами, разрезая его лицо на части и множа в осколках его глаза, губы, кровь на виске. Я приблизился к преграде и положил ладонь напротив его руки.

— Тогда докажи.

— Как?

Стена раскололась. Последнее, что я увидел, — его глаза.

— Проснись. И узнай, что останется от твоей любви, если ты перестанешь бояться.

Тьма уже сомкнулась между нами, когда он ответил:

— А если ничего не останется?..