Палиндром

Альтер М.

Палиндром

Глава 1. Петля

Бессонница стала его музой. Она приходила не сразу, не обрушивалась, как молот, а просачивалась в спальню вместе с запахом сырой штукатурки и старой бумаги. Сначала Виктор просто лежал, глядя в потолок, где тени от голых ветвей за окном плели бесконечную, неразборчивую вязь. Потом он начал думать. Мысли, днём вялые и клейкие, точно болотная жижа, к трём часам ночи обретали стальную чёткость. Они выстраивались в ряд, маршировали, требуя немедленного воплощения. Именно в такой час, в липкой тишине, разрываемой лишь неровным тиканьем старых ходиков, ему и пришла в голову идея романа.

Идея была проста и чудовищна.

Виктор сел на кровати. Жена, Марина, спала, отвернувшись к стене, укутавшись в одеяло до самого подбородка. Её дыхание было тихим, почти неслышным. В последнее время она спала так крепко, будто проваливалась в бездонный колодец, и это было Виктору на руку. Он не хотел объяснять ей, почему вскакивает среди ночи, почему его глаза горят болезненным, влажным блеском. Она бы не поняла. Она и днём-то смотрела на него с той осторожной опаской, с какой смотрят на тронувшегося умом родственника. «Ты слишком много работаешь, Витя. Твои книги... они высасывают тебя». Она произносила это с заботливой интонацией, но в глубине её зрачков он читал приговор. Она считала его графоманом. Писателем одной удачной повести, который уже десять лет безуспешно пытается родить что-то стоящее, плодя горы никому не нужных черновиков.

Но теперь всё изменится. Теперь у него есть это.

Виктор спустил босые ноги на холодный пол. Дом спал, но для него только начинался рабочий день. Он прошёл в свой кабинет — крошечную комнату, до потолка забитую книгами. Книги громоздились на стеллажах, лежали стопками на полу, выглядывали из картонных коробок. Здесь пахло пылью, табаком и тем особым, сухим запахом тлена, который источает ветхая бумага. Он плотно закрыл дверь, отгораживаясь от спящего дома, зажёг настольную лампу под зелёным стеклянным абажуром и сел за массивный дубовый стол, заваленный черновиками.

В круге жёлтого света лежала стопка чистой бумаги и перьевая ручка. Виктор признавал только такой способ письма. Клавиши компьютера казались ему мёртвыми, стук клавиш — кладбищенским перезвоном. А настоящее творчество требовало соприкосновения живого с живым: металла пера, чёрной крови чернил и шершавой, ждущей плоти бумаги. Он взял ручку, согрел её в ладони. Идея, свернувшаяся в мозгу тугим, светящимся клубком, начала медленно разворачиваться.

Роман-палиндром.

Не просто текст с зеркальными фразами или буквами. Нет, это было бы слишком мелко, слишком по-школьному. Его замысел был грандиозен и пугающ. Он хотел написать роман, который можно читать с конца. Где сюжет, начавшись в последней главе и двигаясь к первой, складывается в совершенно иную, противоположную историю. Зеркальный лабиринт смыслов. Если читать книгу от первой страницы к последней — это будет история о падении человека в бездну безумия. О том, как он теряет всё: любовь, рассудок, саму жизнь. Но если открыть конец и читать главу за главой вспять, это окажется повествованием о мучительном, страшном восхождении из тьмы к свету. О том, как демон пытается стать человеком. Или о том, как человек вспоминает себя.

Структура должна быть безупречной. Каждое событие, каждая реплика, каждый образ, помещённый в первую главу, обязаны были иметь своё зеркальное отражение в последней. При прямом чтении — это причина, ведущая к следствию. При обратном — следствие, порождающее причину. Время должно обратиться вспять, подчиняясь ритму перелистываемых страниц.

Виктор закурил. Дым заструился в луче лампы, создавая причудливые, колышущиеся фигуры. Ему вдруг вспомнилось детство, бабушка, читавшая ему старую сказку. «Сказка — ложь, да в ней намёк», — шептала она, и морщинистый палец скользил по строкам справа налево. Бабушка до революции училась в церковно-приходской школе и говорила, что по-настоящему мудрые книги раньше писали так, что читать их можно было и в ту, и в другую сторону. «Дьявол, Витенька, он всё норовит прочитать Божье слово задом наперёд. Потому как в обратном чтении — своя, тайная сила».

Тогда он смеялся над этими старушечьими бреднями. Теперь же ему казалось, что он ухватил за хвост какую-то древнюю, как мир, тайну. Палиндром — это не просто игра ума. Это попытка заглянуть за изнанку реальности, туда, где причина и следствие меняются местами, где конец является началом. Где Ад и Рай — одно и то же место, просто в него входят с разных сторон.

Он придвинул к себе первый лист. В верхней части, красивым, с нажимом, почерком вывел название. Одно слово, которое вмещало в себя всю суть замысла.

«Палиндром».

Ниже, более мелкими буквами, но всё так же старательно, он вывел эпиграф. Он пришёл к нему во время прошлой бессонницы и показался единственно верным ключом ко всей книге.

«Я — око. Око — я. Между нами лишь холод стекла и бесконечность отражений».

Стекло. Да, образ стекла, зеркала, любой отражающей поверхности будет центральным в романе. Его герой, чьё имя пока не родилось, будет смотреться в зеркало в первой главе и видеть там человека. В последней главе, которая при прямом чтении станет финалом, а при обратном — зачином, он будет смотреть в то же зеркало и видеть в нём чудовище. Но самое страшное будет заключаться в том, что оба отражения — и человек, и монстр — будут истинны. Всё зависело лишь от направления взгляда.

Первая фраза далась с трудом. Слова, которые ещё минуту назад казались такими ясными и чеканными, вдруг рассыпались, стали плоскими и безжизненными. Он комкал лист за листом, швыряя их в мусорную корзину. Зелёный глаз лампы бесстрастно взирал на его мучения. Тишина в доме становилась всё гуще, всё плотнее, она словно давила на барабанные перепонки. Виктор чувствовал, как пространство кабинета начинает искажаться. Углы то выдвигались вперёд, то отступали в глубокую тень. Ему казалось, что стеллажи с книгами слегка покачиваются, дышат, как живые существа.

Внезапно тишину прорезал звук. Одинокий, короткий и влажный удар. Капля воды сорвалась с потолка и разбилась о паркет прямо посреди комнаты.

Виктор вздрогнул и уставился на мокрое пятнышко. Откуда? Крыша была капитально отремонтирована прошлым летом, наверху только холодный, пустой чердак. Он поднял взгляд к потолку. Никаких трещин, никаких подтёков. Идеально ровная, свежепобеленная поверхность. Он уже хотел списать это на игру воображения, на слуховую галлюцинацию, рождённую бессонницей, как вдруг увидел её.

По белой штукатурке, прямо над его столом, медленно, словно нехотя, расползалось пятно. Оно было тёмным, почти чёрным в тусклом свете, и имело неправильную, но отчётливо узнаваемую форму. Оно напоминало человеческий силуэт. Распластанный, с неестественно вывернутыми конечностями, будто человека пригвоздили к потолку.

Дыхание перехватило. Виктор смотрел, не в силах оторвать взгляд, чувствуя, как холод зарождается где-то в области копчика и ползёт вверх по позвоночнику, позвонок за позвонком. Пятно не просто было — оно увеличивалось, словно пропитывало штукатурку изнутри. Контуры его проступали всё явственнее. Вот проявилось плечо, вот — рука, тянущаяся вниз, к столу.

Он рывком отодвинулся, стул противно скрипнул по паркету. В висках застучало. «Галлюцинация. Просто переутомление. Марина права, я слишком много работаю. Нервное истощение. Обман зрения». Он принялся убеждать себя, проговаривая эти слова про себя, как заклинание. Но паника, звериная, иррациональная, уже сжала горло ледяными пальцами.

Он заставил себя встать. Ноги были ватными, не слушались. Схватив со стола тяжёлое пресс-папье — бронзовую собаку с поднятой лапой, — он, пошатываясь, залез на скрипучий венский стул. Осторожно, стараясь не дышать, приблизил лицо к потолку. Пятно было сухим. Совершенно сухим. И оно пахло. От потолка исходил слабый, тошнотворно-сладковатый запах. Запах старых, слежавшихся вещей, нафталина, пыли и ещё чего-то неуловимого, больничного. Запах лекарств и старческой плоти. Так пахло в комнате бабушки перед её смертью.

Он протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до тёмного пятна. Штукатурка была ледяной, как стекло. И в тот миг, когда его пальцы коснулись холодной поверхности, в голове, минуя уши, раздался звук. Даже не звук, а вибрация. Низкий, утробный гул, похожий на звук лопнувшей басовой струны или на далёкий, подземный колокольный звон. Он шёл не снаружи, а изнутри пятна, проникая через кончики пальцев прямо в кости черепа.

Виктор отдёрнул руку, как от ожога, и, потеряв равновесие, рухнул со стула. Пресс-папье с глухим стуком упало на паркет. Он больно ударился локтем, но тут же вскочил на ноги, тяжело дыша и дико озираясь. Пятно на потолке исчезло. Снова ровная, белая поверхность. Ни следа. Только в воздухе ещё витал, медленно рассеиваясь, сладковато-тлетворный запах.

В коридоре послышались шаги. Мягкие, шлёпающие. Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге показалась Марина. В ночной рубашке, с растрёпанными волосами, она щурилась от света.

— Вить? Ты чего? Я слышала грохот. Ты упал?

Голос её звучал встревоженно, но в глазах всё ещё плавал туман сна. Она, казалось, не до конца понимала, что происходит.

— Ничего. Всё в порядке, — хрипло ответил он, пытаясь привести дыхание в норму. Сердце колотилось, норовя выпрыгнуть из груди. — Стул опрокинулся. Неудачно встал. Иди спи.

Марина сделала шаг в комнату и вдруг остановилась, поведя носом.

— Чем это так пахнет? Как в аптеке... или как у твоей бабушки в чулане. Странный запах. У тебя тут что-то пролилось?

— Нет. Я ничего не чувствую, — солгал он, отводя взгляд. Ему нестерпимо захотелось, чтобы она ушла. Её присутствие сейчас, в этой комнате, где только что витало нечто, казалось кощунственным, опасным. — Иди спать, Марин. Я ещё поработаю. Мысль хорошая в голову пришла.

Она постояла ещё мгновение, кутаясь в рубашку и внимательно глядя на мужа. В её взгляде читалось сомнение и та самая, знакомая до боли опаска.

— Ты себя до ручки доведёшь, Витя. У тебя мешки под глазами, как синяки. Ложись. Ну какая работа в четвёртом часу ночи? Господь с тобой.

— Иди. Я скоро приду.

Пожав плечами, Марина повернулась и вышла. Её шаги удалились в сторону спальни. Дверь скрипнула, и всё стихло. Виктор остался один. Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была иной. Наэлектризованной. Он чувствовал чьё-то присутствие. Не злое, не доброе — просто чужое. Словно в кабинете, помимо него, находился некто, стоящий в тёмном углу и молча наблюдающий за его работой.

Эта мысль была нелогичной, пугающей, но вместе с тем она принесла странное, извращённое утешение. Он не один. Его одиночество, его творческие муки наконец-то привлекли внимание. Кого? Он не знал. Но твёрдо знал, что этот новый роман — не просто книга. Это приглашение. Или вызов.

Странное происшествие не отбило желания писать, напротив — обострило его до предела. Теперь он точно знал, с чего начнёт. Перо снова легло в руку, как влитое. Слова потекли сами, легко и свободно, будто кто-то нашёптывал их ему на ухо.

«Он открыл глаза и увидел потолок. Белый, ровный, без единой трещины. Совершенная пустота. Это было первое, что он осознал, вернувшись из небытия, — абсолютную, геометрическую белизну над головой. Она давила, как пресс, обещая забвение. Ему показалось, что он лежит на дне глубочайшего колодца, глядя в круг далёкого, равнодушного неба. Но это был потолок. Палата номер семь. Он знал это так же твёрдо, как и то, что ничего больше не помнит...»

Так рождался герой. Человек без прошлого, очнувшийся в психиатрической клинике. Безымянный. Просто пациент номер семь. Его история, при прямом чтении, должна была стать историей погружения в мрак. Сначала он найдёт дневник предыдущего обитателя палаты, такого же безымянного, и начнёт его читать. Дневник будет описывать чудовищные события, и постепенно грань между личностью читающего и автором дневника сотрётся. Номер семь начнёт совершать те же поступки, приходить к тем же ужасным выводам. В финале романа он поймёт, что прочитанный им дневник — его собственный. Что он обречён на бесконечное повторение одного и того же круга безумия, и единственным выходом из него будет шаг в зеркало. В то самое зеркало, висящее в палате.

Но это будет при чтении от начала к концу. При чтении от конца к началу, всё перевернётся. Зеркало станет дверью. Шаг в него — не гибелью, а освобождением. И с каждой прочитанной в обратном порядке главой он будет не терять рассудок, а обретать память. Восстанавливать свою личность из осколков, двигаясь от финального, абсолютного безумия к первой вспышке осознания. «Конец» станет рождением. «Начало» — смертью.

Виктор писал до самого рассвета, не замечая ни времени, ни занемевшей спины, ни холода в пальцах. Он чувствовал себя медиумом, проводником чьей-то чужой, могущественной воли. Пейзажи клиники выходили из-под его пера удивительно живыми, почти осязаемыми. Он описывал облупившуюся масляную краску на стенах, запах карболки и подгоревшей овсянки, тяжёлый, пристальный взгляд санитара по имени Глеб. Глеб — это имя пришло само. Глеб. Простое, грубое, надёжное, как тюремный засов.

Особое место он отвёл зеркалу. Оно висело в палате номер семь над раковиной. Старое, в облупившейся бронзовой раме, с мутноватой амальгамой, в которой предметы отражались с искажением, приобретая зловещие, гротескные черты. Виктор писал о том, как его герой впервые подходит к этому зеркалу.

«Он посмотрел в мутную глубину. Оттуда на него глядел человек. Усталый, с залёгшими под глазами тенями и трёхдневной щетиной на впалых щеках. Самое обыкновенное лицо. Слишком обыкновенное, чтобы быть чьим-то. Он поднял руку — отражение повторило жест. Но Алексею (он ещё не знал, что это его имя, но я, автор, уже знаю) показалось, что отражение опоздало на долю секунды. Что оно не повторило жест, а само подняло руку, а он лишь скопировал его движение. Морок. Игра усталых нервов. Он умылся ледяной водой, прогоняя наваждение, но, вытирая лицо жёстким вафельным полотенцем, готов был поклясться, что слышит из-за стекла тихий, приглушённый шёпот...»

Когда за окном посерел воздух и первые, ещё робкие птицы начали пробовать голоса, Виктор отложил перо. Он исписал почти три десятка страниц, и каждая из них была словно вырезана на каменной скрижали — ни одной помарки, ни одного лишнего слова. Странное, лихорадочное возбуждение схлынуло, оставив после себя опустошённость и тупую, ноющую боль в висках. Пальцы сводило судорогой.

Он встал, размял затёкшие плечи и подошёл к окну. За грязноватым стеклом занимался хмурый, ветреный октябрьский рассвет. Голые ветви старой лиственницы царапали небо. В доме напротив зажглось одинокое окно — чья-то бессонница пришла ему на смену. Мир просыпался, возвращался к своей обыденной, серой жизни, но для Виктора всё изменилось. Он пересёк невидимую черту.

Он отпер ящик стола — тот самый, который всегда запирал от Марины, — и убрал туда рукопись. Сверху, на пухлую папку, положил тяжёлое пресс-папье. Бронзовая собака тускло блеснула в лучах восходящего солнца, и на мгновение ему показалось, что в её металлических зрачках затаилась живая, хищная мысль.

В последующие дни жизнь Виктора раскололась на две неравные части. Днём он был вялым, раздражительным, выполнял рутинные обязанности, отвечал невпопад, прятал глаза от жены. Марина пыталась его расшевелить, заводила разговоры о предстоящем отпуске, о том, что им нужно сменить обстановку, уехать к морю. Он отмахивался, обещал подумать, но мысли его были далеко. Точнее, не далеко, а в ящике стола, под бронзовой собакой. Его дневной разум словно был замутнён, затянут плёнкой, как застоявшаяся вода. Настоящим он становился только ночью, когда запирался в кабинете и зажигал лампу.

Ночь была его временем. Его стихией. С каждым часом, проведённым за рукописью, его связь с дневным миром слабела, а с миром, рождённым его воображением, — крепла. Он уже не просто писал книгу, он жил в ней. Он знал каждый закоулок психиатрической лечебницы, ставшей местом действия. Знал запах каждого коридора, скрип каждой половицы. Он слышал голоса санитаров, безликих и равнодушных, шаркающие шаги пациентов в мягких войлочных тапочках. Но самым реальным, самым живым для него становился пациент номер семь.

Герой начал обретать плоть и кровь, а вместе с ними — и своенравный характер. Он перестал быть безвольной марионеткой в руках автора. Виктор с изумлением, а затем и с ужасом понял, что его персонаж начинает совершать поступки, которых в черновиках не было. Он заходил не в те двери, которые планировал для него автор, произносил реплики, рождающиеся будто из ниоткуда. Словно кто-то водил пером Виктора помимо его воли.

Однажды, проснувшись далеко за полдень, Виктор обнаружил на своём запястье синяки. Чёткие, тёмно-фиолетовые, будто его кто-то крепко держал за руку. Он не мог вспомнить, откуда они. В тот день он описывал сцену, где санитар Глеб делает его герою болезненный укол, насильно удерживая его. И укол этот должен был ставиться именно в правое запястье. Совпадение? Виктор потёр синяк, чувствуя, как страх холодной змейкой вползает в душу. Он ничего не сказал Марине, просто надел рубашку с длинными рукавами.

В другой раз, перечитывая написанное, он нашёл на полях заметку, сделанную его же почерком, но которую он совершенно не помнил. «Спроси у зеркала, кто ты. Только будь готов услышать ответ». Это было написано шариковой ручкой, хотя он пользовался исключительно перьевой. Он скомкал лист и бросил в камин, но странное чувство, что кто-то читает рукопись через его плечо, не проходило. Кто-то или что-то стояло за его спиной каждую ночь, дышало в затылок, вело его руку.

Город, в котором жил Виктор, тоже, казалось, начал подыгрывать сюжету его романа. Дом, где он снимал квартиру, был старым, с длинным, гулким коридором и высокими потолками, теряющимися в сумраке. По ночам, когда Виктор выходил из кабинета на кухню заварить себе чай, коридор казался бесконечным. Лампочка на его конце давно перегорела, и тьма там стояла густая, почти материальная. Он шёл, и ему чудилось, что стены сдвигаются, а из тёмных углов за ним наблюдают внимательные, нечеловеческие глаза. Однажды ему показалось, что из мрака в конце коридора на мгновение выступила фигура в белом. Высокая, сутулая, с безвольно висящими руками. Больничная пижама. Виктор замер, сердце рухнуло в пятки. Он вглядывался до рези в глазах, но там никого не было. Только тьма, которая словно стала ещё гуще.

На пятый день он понял, что не может выйти из дома. Не в буквальном смысле — физически он был свободен. Но каждый раз, когда он брался за ручку входной двери, его охватывала безотчётная паника. Ему казалось, что, переступив порог, он окажется не в своём пыльном, залитом осенним солнцем городе, а в том самом длинном больничном коридоре с облупившейся зелёной краской на стенах. Что дверь его квартиры стала дверью в палату номер семь. Он отдёргивал руку и возвращался в кабинет, к рукописи. Только там он чувствовал себя в относительной безопасности. Или, наоборот, в самом эпицентре опасности, но зато в привычной, контролируемой.

Марина смотрела на него всё с большей тревогой. Её терпение было на исходе.

— Ты не выходишь на улицу пять дней, Витя! — сказала она, входя без стука в его кабинет. Это случилось в пятницу, в обед. На ней было пальто и шапка, она явно собиралась уходить. — Ты не брился, ты почти не ешь! Ты превращаешься в призрак! Что с тобой происходит? Посмотри на себя!

Она схватила со стола небольшое овальное зеркало в металлической оправе, которое он использовал как пресс для бумаг, и резко поднесла к его лицу.

Виктор вздрогнул и отпрянул. Не от неожиданного жеста, а от того, что увидел. Из зеркальной глубины на него смотрел не он. Конечно, это было его лицо — те же впалые щёки, та же неухоженная борода, тот же лихорадочный блеск в глазах. Но за этим лицом, словно сквозь мутное стекло, проступало другое. Лицо его героя. Абсолютно чужое, с резкими, грубыми чертами и выражением обречённости, смешанной с чудовищной надеждой.

Он в ужасе отшатнулся, ударившись спиной о книжный шкаф. Книги посыпались на пол, поднимая облака пыли. Марина в недоумении опустила зеркало.

— Что? Что ты там увидел? — спросила она, и в её голосе впервые прозвенел настоящий испуг. Она оглянулась на зеркало, потом снова перевела взгляд на мужа. — Там только ты, Вить. Только ты, осунувшийся и страшный, как чёрт с похмелья. В чём дело?

— Убери эту дрянь, — прохрипел он, отворачиваясь и закрывая лицо ладонью. — Пожалуйста, просто убери.

Она со стуком положила зеркало отражающей поверхностью вниз, на кипу черновиков. В комнате повисла напряжённая, готовая лопнуть тишина.

— Так больше не может продолжаться, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что ты там пишешь и что с тобой творится, но это ненормально. Я звоню доктору. Или... я не знаю. Может, нам уехать прямо сегодня? К чёрту твою работу, к чёрту этот дом.

— Нет! — почти выкрикнул он. — Никаких докторов. Никаких отъездов. Ты не понимаешь... Я не могу сейчас остановиться. Я на пороге... на пороге чего-то грандиозного. Или чудовищного. Но я должен это дописать.

— Чего дописать? — она схватила верхний лист с его стола. — Этого? «И тогда он понял, что стены палаты — это единственная реальность, а жизнь снаружи была лишь долгим, причудливым сном». Ты про это? Виктор, это бред! Это бред сумасшедшего!

— Отдай! — он рванулся к ней, выхватил лист, едва не порвав его. — Ты ничего не смыслишь в литературе! Не смей трогать мои вещи! Уходи! Уходи и оставь меня в покое!

Никогда прежде он не кричал на неё так. Никогда в его голосе не было столько злобы и отчаяния. Марина побледнела, губы её задрожали. Она молча смотрела на мужа, и в её глазах он прочитал окончательный, страшный приговор. Она увидела не любимого человека в творческом кризисе. Она увидела одержимого.

— Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Я уйду. Я уеду к маме. Поживу там пару дней. И ты за это время реши, что тебе дороже: твоя проклятая книга или наша семья.

Она повернулась и вышла. Хлопнула входная дверь. Виктор остался один в притихшей квартире. Он слышал, как затихает стук её каблуков на лестнице. Потом всё стихло. Только тиканье ходиков в гостиной отсчитывало удаляющиеся секунды. Он подошёл к окну и увидел, как Марина, сгорбившись, садится в такси. Жёлтая машина фыркнула выхлопным газом и скрылась за поворотом.

И как только она скрылась из виду, Виктор почувствовал огромное, почти физическое облегчение. Словно гора с плеч свалилась. И вместе с тем, пустота в доме стала абсолютной. И эта пустота была заполнена ожиданием. Его ждали. Ждали там, за столом, в ящике, под бронзовой собакой. Он вернулся в кабинет, чувствуя, как ускоряется пульс. Книга звала его. Теперь уже не было нужды притворяться нормальным, соблюдать дурацкий дневной режим. Можно было уйти в работу с головой, навсегда.

Он писал до самой глубокой ночи. Он описывал первую встречу пациента номер семь со своим отражением в зеркале, когда отражение впервые заговорило с ним. Описывал, как его герой бежит по лабиринтам лечебницы, преследуемый собственным голосом, звучащим изо всех зеркальных поверхностей — из стёкол, из начищенных медных ручек, из лужи воды на полу.

«— Ты — это я, — шептало отражение, скалясь в чужой, кривой усмешке. — Но я — это не ты. Я тот, кем ты мог бы стать, если бы хватило смелости. Я тот, кого ты запер в зеркале много лет назад. Сейчас мы поменяемся местами».

Ровно в три часа ночи, в то самое время, когда мир на миг замирает, а границы между реальностями истончаются, в дверь позвонили. Звонок был резким, неожиданным, он разорвал тишину, как скальпель.

Виктор вздрогнул и уронил перо. На листе расплылась безобразная чёрная клякса. Кто мог прийти в такой час? Марина? Нет, она далеко, в трёх часах езды. Может быть, соседи? Запах газа? Пожар? Полиция?

Он на негнущихся ногах подошёл к входной двери. В глазок ничего не было видно — на лестничной площадке лампочка тоже не горела, царила кромешная тьма.

— Кто там? — спросил он, стараясь придать голосу уверенности.

Тишина. Только тихое, едва уловимое шуршание.

— Я спрашиваю: кто?!

И вдруг из-за двери, из самой сердцевины тьмы, раздался голос. Глухой, надтреснутый, какой-то плоский, лишённый обертонов. Голос, который шёл словно не из человеческого горла, а из магнитофона или... из-за стекла.

— Откройте, будьте добры. Моё имя — Глеб. Я пришёл забрать то, что вы написали. Вы же ждали меня, Виктор Алексеевич.

Виктор почувствовал, как ледяная волна ужаса сковывает его тело. Санитар Глеб. Вымышленный персонаж его романа. Имя, которое он придумал несколько ночей назад, сидя за столом в уютном круге света. Этого не могло быть. Это был сон, бред, галлюцинация. Но стук собственного сердца был слишком громким, а металлический холод дверной ручки — слишком реальным.