Указ вечного солнца

— Вот, поешь, дитя, — негромко произнес он, продолжая стоять спиной к Лизе и лишь слегка глядя на неё через плечо. — Переоделась, и славно. Серое платье тебе к лицу, сразу стала похожа на приличную порядочную девушку, а не на какое-то заморское чудище.

— Выпустите меня отсюда! — Лиза сделала резкий шаг назад, инстинктивно и испуганно выставляя руки прямо перед собой. — Вы не имеете никакого права держать меня здесь взаперти! То, что происходит там, на площади... это же настоящее безумие! Вы сами видели, что они все делают?

Полицейский медленно, совершенно не разворачивая своего мощного корпуса, аккуратно снял высокую фуражку с блестящей медной кокардой и бережно положил её на самый край стола. Мужчина посмотрел на дрожащую от страха Лизу с глубоким искренним состраданием, словно перед ним находился тяжелобольной ребенок, бредящий в сильной лихорадке.

— Не богохульствуй, дочка, — мягко, без малейшей тени злости или раздражения ответил он, едва заметно качнув головой. — Шаг вперед — это всегда гордыня, слепая попытка заглянуть туда, куда простому человеку заглядывать не положено. А шагая спиной, мы послушно и всегда видим только то, что уже успешно пройдено и лично одобрено Мэром.

— Но это же просто безумие! — голос Лизы сорвался на отчаянный крик, она уже едва сдерживала горькие слезы подступающей паранойи и полного бессилия перед этим абсурдом. — Да ваш Мэр — самый настоящий психопат! И весь этот ваш идеальный город — сплошная безумная секта! Скажите мне честно, какая это область? Где находится железная дорога? Я просто очень хочу вернуться домой! Отдайте мой телефон!

— Домой? — полицейский грустно, с глубокой тоской улыбнулся и, аккуратно пятясь спиной вперед, подошел еще ближе. Его размеренное, слепое движение заставило испуганную Лизу окончательно потерять самообладание и буквально вжаться спиной в холодную стену прямо рядом с узким окном. — Нет никакого «домой», глупое дитя. За далекой чертой нашего прекрасного города простирается лишь выжженная мертвая пустота и клубится вечный серый туман. Мэр милостиво спас нас всех от неминуемой гибели много лет назад. Он воздвиг эти крепкие стены и полностью остановил беспощадное время, чтобы мы вечно жили в абсолютной безопасности и благодатном покое. А то черное зеркало, что мы у тебя сегодня забрали, это опасная бесовская игрушка из давно ушедшего разрушенного мира, она лишь отравляет неокрепший разум греховными мыслями. Забудь о ней навсегда. Попей горячего чаю, присядь и успокойся. Скоро господин Мэр сам лично придет навестить тебя. Он и только он решит, как лучше исцелить твою заблудшую, несчастную душу.

Мужчина аккуратно взял со стола свою фуражку, степенно водрузил её на голову и, все так же медленно и плавно пятясь задом наперед, направился к выходу из комнаты. Он удивительно ловко, совершенно не глядя назад, нащупал спиной широкий дверной проем, вышел в полумрак коридора и плавно притянул к себе тяжелую деревянную дверь. Она захлопнулась с глухим стуком, и снаружи снова дважды сухо повернулся тяжелый железный ключ, оставив несчастную девушку наедине с нарастающим, липким ужасом. Лиза так и осталась стоять у холодной стены, постепенно и бессильно сползая по ней прямо на твердый пол. В горле стоял плотный удушающий ком, а в ушах все еще отчетливо звучал этот спокойный, фанатично убежденный голос старого полицейского. Она отрешенно перевела взгляд на стол, где на начищенном подносе медленно остывал ароматный травяной чай. Прикасаться к нему не хотелось, ведь теперь ей казалось, что в этом проклятом идеальном городе отравлено абсолютно все.

Время тянулось невыносимо, мучительно медленно. Лиза совершенно не знала, сколько часов или минут прошло с момента ее прибытия, ведь стрелки на часах замерли ровно на двенадцати, а яркое золотистое солнце за окном словно намертво приколотили к самому зениту. На площади внизу по-прежнему безмолвно пятились послушные люди, окончательно превращая окружающую реальность в дурной, зацикленный и бесконечный сон, из которого невозможно было проснуться.

Внезапно в звенящей, давящей тишине раздались отчетливые шаги. Они разительно отличались от тяжелого шарканья и грохота сапог патрульных полицейских. Это была твердая, размеренная, пугающе уверенная и весомая походка человека, привыкшего безраздельно повелевать. Лиза инстинктивно, поддавшись новому всплеску адреналина, вскочила на затекшие ноги и вжалась в угол. Железный замок громко звякнул. Тяжелая дверь медленно, с легким шорохом отворилась, и в комнату, аккуратно и плавно переставляя ноги задом наперед, вошел сам Мэр. Даже передвигаясь таким неестественным образом, спиной вперед, он умудрялся удивительно легко сохранять безупречную, аристократическую осанку. Его строгий черный сюртук старинного покроя сидел идеально, без единой складки, а каждое мимолетное движение казалось отрепетированным до мельчайшего миллиметра. Он сделал ровно три выверенных шага вглубь узкой комнаты, плавно остановился у противоположной стены и лишь тогда медленно, с величавым достоинством повернул свою голову через плечо. Его бледное, словно высеченное из мрамора лицо было абсолютно спокойным, лишенным каких-либо человеческих эмоций, а холодный, пронзительный взгляд глубоких темных глаз буквально пригвоздил девушку к месту.

— Приветствую тебя в нашей тихой обители, дитя, — негромко произнес Мэр. Его бархатистый, глубокий голос, совершенно лишенный каких-либо человеческих эмоций, заставил девушку испуганно вздрогнуть. — Мне доложили, что ты прибыла к нам в весьма растрепанных чувствах и крайне странном, неподобающем обличье.

Лиза крепко сжала кулаки, чувствуя, как удушающий страх внутри нее начинает постепенно перерастать в отчаянную, спасительную злость. Она сделала решительный шаг вперед, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы ее голос не дрожал от подступающих слез.

— Отпустите меня отсюда немедленно. Ваш полицейский сказал, что вы заперли мой телефон в сейфе. Отдайте его и позвольте мне наконец уйти. Я не имею абсолютно никакого отношения к вашему безумному городу и вашим странным правилам.

Мэр едва заметно, одними уголками губ улыбнулся, совершенно не разворачивая своего безупречного корпуса и продолжая высокомерно смотреть на нее через плечо. Эта холодная полуулыбка пугала гораздо сильнее, чем если бы он проявил открытую ярость.

— Правила — это единственный прочный каркас, который удерживает весь этот хрупкий мир от окончательного разрушения, Лиза, — мягко и певуче ответил он. От того, что этот пугающий человек откуда-то заранее узнал ее имя, у девушки пошла ледяная дрожь по коже, а волоски на руках встали дыбом. — Ты отчаянно ищешь то, чего на самом деле больше нигде нет. Твой прежний дом, твоя прошлая суетная жизнь — все это лишь блеклые, давно остывшие искры угасшего костра. Ты попала сюда вовсе не случайно, а потому что твоя израненная душа подсознательно искала спасения от внешнего хаоса. И я великодушно дам тебе его. Но сперва ты должна прилежно научиться ходить правильно. Ходить исключительно так, чтобы никогда не оскорблять священный покой тех, кто обрел здесь свой вечный благодатный дом. Он слегка, едва заметно наклонил голову, и в его глубоких темных глазах на мгновение блеснуло что-то по-настоящему древнее, чуждое и абсолютно безжалостное.

— Вы сумасшедший, — едва слышно выдохнула Лиза, судорожно пятясь назад, пока наконец снова не уперлась спиной в холодный деревянный подоконник. — Вы просто держите всех этих несчастных людей в заложниках. Вы заставляете их калечить себя, ходя задом наперед! Откуда вы вообще знаете мое имя?

— Я знаю имя абсолютно каждого, кто находит дорогу к моим воротам, — спокойно и ровно ответил Мэр, и его бархатистый голос прозвучал удивительно мягко, почти убаюкивающе. — Ты искренне считаешь это безумием только потому, что твой разум слишком долго отравлялся мирской суетой и ложными свободами ушедшего века. Но ты просто посмотри на них. Мои люди больше не знают болезней, они навсегда забыли про старость и изнуряющий страх перед будущим. Я милостиво подарил им настоящую вечность. А взамен прошу от них лишь одного — абсолютного послушания.

Мэр сделал еще одно медленное, пугающе выверенное движение назад, стремительно сокращая расстояние между ними. Он все так же продолжал стоять спиной к Лизе, но его бледное, застывшее манекенное лицо, повернутое через плечо, теперь казалось пугающе близким, почти осязаемым.

— Твое непотребное подобие одежды и черное греховное зеркало уже сожжены в печи управы, — тихо, почти шепотом произнес он.

Лиза почувствовала, как внутри нее в эту же секунду что-то с треском оборвалось, лишая ее последней надежды на спасение.

— Прошлое окончательно стерто. Тебе так или иначе придется привыкнуть к своей новой, праведной жизни. Завтра на рассвете ты выйдешь на центральную площадь вместе со всеми остальными горожанами и сделаешь свой первый правильный шаг. А пока — отдыхай и набирайся сил. Любые глупые попытки досрочно покинуть эту комнату принесут тебе лишь глубокое разочарование. Он плавно отступил к выходу, безупречно рассчитывая каждый шаг спиной вперед, словно видел коридор затылком.

Мэр вышел, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась. Снаружи снова дважды повернулся ключ.

Лиза без сил опустилась на колени прямо у окна. Из глаз хлынули слезы беспомощности и злости. Ее телефон, ее единственная связь с настоящим миром, уничтожен. Но когда первые эмоции поутихли, внутри нее начала зреть холодная, упрямая решимость. Она не собиралась становиться одной из послушных кукол. Если Мэр сжег вещи, значит, он действительно боится всего, что может нарушить его идеальный порядок.

Девушка подняла глаза и посмотрела на стол. Чай уже совсем остыл. Рядом с подносом лежал небольшой столовый нож с тупым закругленным лезвием, предназначенный для масла. Лиза подошла, взяла его в руку и спрятала в глубокий карман своего нового серого платья. Это было слабое оружие, но с его помощью можно было попытаться отжать язычок старого дверного замка. Ей нужно было дождаться, пока город погрузится в сумерки, чтобы пробраться в архив и найти хоть какую-то зацепку.

Глава 4

Лиза дождалась момента, когда солнце за окном наконец начало медленно клониться к закату, заливая площадь внизу густыми багровыми тонами. Оживленный ранее город постепенно затихал. Фигуры прохожих одна за другой исчезали в лабиринтах узких переулков, продолжая двигаться так же неестественно — задом наперед, пока улицы окончательно не опустели и не погрузились в густые серые сумерки. В здании управы воцарилась глухая, почти мертвая тишина.

Лиза выждала еще около часа, затаившись на полу и чутко прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Шагов патрульных слышно не было, и это давало надежду. Наконец она поднялась, чувствуя, как от долгого сидения затекли и онемели ноги, и глубоко запустила руку в карман тяжелого серого платья. Пальцы моментально нащупали холодную металлическую рукоять столового ножа, ставшего ее единственной защитой. Сердце колотилось в груди с такой неистовой силой, что, казалось, его оглушительный стук разносится по всей комнате.

Лиза на цыпочках подошла к массивной дубовой двери и осторожно, едва дыша, коснулась ладонью замочной скважины. Она аккуратно просунула тупое закругленное лезвие ножа в узкую щель между дверным полотном и косяком, пытаясь нащупать язычок старого замка. От трения металл жалобно звякнул, и Лиза замерла, боясь, что этот крошечный звук может выдать ее с головой. За дверью не раздалось ни единого шороха. Убедившись, что тревога ложная, она надавила сильнее, упираясь плечом в косяк, и провернула лезвие. Раздался глухой, едва различимый щелчок — старый механизм поддался, и язычок замка мягко ушел внутрь, открывая путь на свободу.

Лиза медленно потянула ручку на себя. Дверь приоткрылась, явив полоску темного, абсолютно пустого коридора. Пахло воском и старым деревом. Девушка скользнула в проем и аккуратно притворила дверь за собой, стараясь не издать ни звука. Она осталась стоять в темноте, вглядываясь в очертания лестницы, ведущей вниз, на первый этаж — туда, где за тяжелыми дверями подвала скрывался запретный городской архив.

Лиза осторожно переступала с ноги на ногу, стараясь не скрипеть жесткой кожей новых туфель. Мысль о подвале и закрытых фондах управы пришла к ней не сразу, а за пару часов до полудня, когда её только вели под конвоем по бесконечным коридорам этого здания.

В тот момент паника ослепляла её. Усатый полицейский крепко держал девушку и вел вверх по лестнице. Лиза отчаянно крутила головой, пытаясь запомнить расположение дверей и окон. На промежуточной лестничной площадке её взгляд случайно упал на стену, где под слоем пожелтевшего лака висел массивный деревянный план здания. Лиза успела выхватить глазами верхнюю строчку с надписью «Второй этаж. Кабинеты секретариата и временное содержание», а затем опустила взгляд в самый низ схемы.

Там, в цокольной части чертежа, значилось изолированное помещение, закрашенное темно-коричневой краской. На нем четко читалось объемное тиснение: «Городской исторический архив. Строгий допуск». Ниже шла приписка мелким шрифтом, из которой следовало, что ключи и журналы учета выдаются только с личного письменного одобрения Мэра.

Тогда Лиза не придала этому значения, ведь все её мысли были заняты отобранным телефоном. Однако слова полицейского о том, что Мэр остановил здесь время много лет назад, и безумная речь самого правителя на балконе заставили её связать факты воедино. Если этот город оторван от реальности, если Мэр заставляет людей уничтожать любые современные вещи и стирает их память, значит, единственное место, где еще могла сохраниться правда о настоящем возрасте этого места и его происхождении — это тот самый закрытый архив в подвале, который так тщательно охраняют от посторонних глаз.

Лиза сделала глубокий вдох, крепче сжала рукоять ножа в кармане и начала медленно, прощупывая пальцами ног каждую ступеньку, спускаться по темной лестнице вниз.

Лестница уходила в густую темноту. Каждая ступенька под подошвами жестких туфель жалобно постанывала, и Лизе приходилось замирать на несколько секунд, вжимаясь спиной в холодную стену. Наконец перила закончились, и она оказалась в просторном вестибюле первого этажа. Сквозь стеклянные фрамуги над входными дверями падал бледный, мертвенный свет заходящего лунного диска.

Прямо перед выходом к подвальной лестнице располагался высокий деревянный пост дежурного. Лиза похолодела, заметив в полумраке массивный силуэт. Сердце испуганно пропустило удар, а пальцы в кармане до боли сжали рукоять столового ножа. Она ожидала увидеть здесь усатого полицейского или другого патрульного, но фигура оставалась абсолютно неподвижной.

Девушка сделала несколько бесшумных шагов ближе, стараясь не дышать. Когда бледный свет упал на пост, Лиза едва не вскрикнула от омерзения. За столом вместо живого человека сидела огромная ростовая кукла. Она была грубо сшита из плотной серой мешковины, одета в точно такой же синий полицейский мундир, а на её бесформенной голове криво сидела фуражка с медной кокардой. Вместо лица у чучела были пришиты крупные черные пуговицы, которые тускло блестели в темноте, уставившись в пустоту коридора.

Эта кукла выглядела как жуткая, издевательская пародия на стража порядка. Лиза заставила себя подойти вплотную к стойке. Прямо перед тряпичными руками чучела на безупречно чистом столе лежал небольшой, аккуратно оторванный листок пожелтевшей бумаги.

Она протянула дрожащую руку и взяла записку. Чернила были свежими, от них еще исходил едва уловимый запах. Крупным, размашистым почерком на листке была выведена всего одна короткая фраза: «Мы не поверим тебе».

Лизе показалось, что эти слова въедаются ей под кожу. Кто оставил это здесь? Мэр? Или сам город знал, что она попытается сделать, и заранее насмехался над её усилиями? Смысл послания пугал своей безысходностью, словно невидимый режиссер этого кошмара уже написал сценарий до самого конца, и в этом сценарии у Лизы не было ни единого шанса на спасение.

Она судорожно скомкала бумажку, сунула её в карман и, стараясь больше не смотреть на пуговичные глаза куклы, бросилась к тяжелой железной двери, за которой начинались ступени в подвал.

Глава 5

Лиза еще несколько секунд стояла перед тяжелой железной дверью, не решаясь прикоснуться к ее холодной ржавой ручке. После безукоризненно чистых коридоров управы этот вход выглядел так, словно принадлежал совсем другому зданию, давно заброшенному и забытому людьми. Толстый слой облупившейся краски местами осыпался, обнажив бурый металл, покрытый глубокими язвами ржавчины, а по самому низу двери тянулись темные разводы сырости, будто за ней годами скапливалась вода. Казалось странным, что человек, превративший порядок почти в религию, мог оставить подобное место без внимания. Эта небрежность не вязалась ни с фанатичной любовью Мэра к чистоте, ни с тем благоговейным страхом, который испытывали перед ним жители города.

Взгляд Лизы медленно скользнул к огромному амбарному замку. Он казался таким массивным, что его невозможно было открыть без ключа. Девушка достала из кармана столовый нож и, прекрасно понимая бессмысленность своей затеи, все же попыталась просунуть тонкое закругленное лезвие в узкую замочную скважину. Металл вошел лишь на несколько миллиметров и сразу уперся во что-то внутри. Лиза сильнее надавила на рукоять, стараясь провернуть нож хотя бы на четверть оборота. Старый механизм ответил только сухим скрежетом, от которого по коже побежали мурашки. Она снова нажала, уже обеими руками, чувствуя, как тонкая сталь начинает постепенно изгибаться.

- Ещё немного. Совсем чуть-чуть.

В следующее мгновение раздался тихий металлический треск. Лезвие обломилось почти у самой рукояти, а оставшийся внутри кусок с легким звоном провалился в механизм.

Лиза бессильно прикрыла глаза. Ей захотелось закричать от досады. Все, что она так бережно прятала в кармане, оказалось бесполезным. Последняя надежда исчезла так же быстро, как появилась.

Она машинально ухватилась за замок, собираясь в раздражении сорвать его с двери, и вдруг почувствовала, что тот неожиданно подался вперед. Девушка замерла, не веря собственным ощущениям. Осторожно потянув тяжелую дужку на себя, она увидела, как та без всякого сопротивления вышла из проушины.

Замок оказался не заперт. Его просто повесили на дверь.

На несколько секунд Лиза перестала понимать происходящее. Она несколько раз посмотрела то на дужку, то на дверные петли, словно ожидала обнаружить скрытый механизм или какую-нибудь хитрую ловушку. Ничего подобного не было. Замок действительно никогда не закрывали. Он должен был лишь производить впечатление непреодолимой преграды, заставляя любого отказаться от попытки войти.

— Значит... вы были уверены, что никто даже не попробует, — едва слышно прошептала она.

В этот момент тяжелый замок выскользнул из ослабевших пальцев и с оглушительным грохотом рухнул на бетонный пол. Звук оказался настолько громким, что эхо покатилось куда-то далеко под землю, многократно отражаясь от каменных стен. Лиза испуганно вздрогнула и инстинктивно отступила назад, ожидая, что сейчас сверху раздадутся шаги, хлопнут двери, кто-нибудь крикнет, требуя остановиться. Она напряженно вслушивалась в тишину, но кроме собственного дыхания ничего не слышала.

Прошла минута. Потом еще одна. Никто не пришел.

Это было еще страшнее, чем если бы ее сразу обнаружили.

Она медленно наклонилась, подняла замок и положила его на пол возле стены, после чего осторожно нажала на дверную ручку. Железная дверь нехотя сдвинулась с места. Старые петли издали протяжный скрип, и в лицо девушке пахнуло тяжелым воздухом, пропитанным запахом сырости, старой бумаги, плесени и чего-то сладковатого, напоминавшего давно засохшие полевые цветы.

За дверью начиналась темнота. Не обычный подвальный полумрак, а какая-то вязкая, густая чернота, в которой свет словно терял силу уже через несколько шагов. Только далеко впереди, почти под самым потолком, белела узкая полоска крошечного слухового окна, пропускавшего слабый лунный свет.

Лиза переступила порог, и ей сразу показалось, будто она вошла не в архив, а в место, где время действительно перестало существовать.

Воздух был настолько неподвижным, что казался плотным. Каждое движение поднимало облака пыли, которые не спешили оседать обратно, а медленно кружились вокруг, не подчиняясь привычным законам. Длинные ряды деревянных стеллажей уходили вглубь помещения, постепенно растворяясь в темноте, и чем дольше Лиза всматривалась в них, тем сильнее ей казалось, что расстояние между полками становится больше, чем должно быть на самом деле. Архив выглядел несоразмерно огромным, словно занимал пространство, которого просто не могло существовать под сравнительно небольшим зданием управы.

Она медленно двинулась вдоль ближайшего ряда стеллажей, машинально проводя кончиками пальцев по шероховатым корешкам папок, покрытым таким толстым слоем пыли, что казалось, будто к ним не прикасались не годы, а целые десятилетия. Бумажные ярлыки местами пожелтели и отклеились, чернила почти выцвели, однако названия еще можно было разобрать: «Перепись жителей», «Книги регистрации», «Постановления управы», «Указы Мэра», «Личные дела». Все было разложено с педантичной аккуратностью, словно человек, занимавшийся этим архивом, посвятил упорядочиванию чужих жизней большую часть собственной.

Лиза сняла с полки первый попавшийся журнал и осторожно раскрыла его посередине. На каждой странице ровными столбцами шли фамилии жителей, даты и аккуратные подписи чиновников, удостоверявших правильность записей. Сначала она лишь бегло скользила взглядом по строчкам, не находя ничего необычного, однако спустя несколько минут ее внимание привлекло странное повторение одной и той же фамилии. Она перевернула несколько страниц назад, затем вперед, потом закрыла журнал и взяла следующий. Через минуту на ее лице появилось недоумение.

Одни и те же люди встречались снова и снова.

«Белова Мария Ивановна. Возраст — двадцать семь лет». Лиза открыла другую книгу. Та же запись. Еще одну. Опять двадцать семь.

Она принялась торопливо просматривать остальные журналы, уже не обращая внимания на пыль, оседавшую на руках и платье. Менялись годы на титульных листах, менялись подписи секретарей, менялся цвет чернил, но цифры возле фамилий оставались прежними с пугающим постоянством. Мужчина, которому в одной книге было тридцать четыре года, спустя десять лет по-прежнему значился тридцатичетырехлетним; женщина, записанная двадцатисемилетней, не состарилась ни на один день, а подросток, которому едва исполнилось шестнадцать, спустя несколько десятилетий все так же оставался шестнадцатилетним.

Лиза медленно закрыла последний журнал и еще некоторое время стояла неподвижно, чувствуя, как внутри нее нарастает холодное, почти физическое ощущение тревоги. Если все эти книги были настоящими, если они не являлись чьей-то нелепой мистификацией, то слова старого полицейского переставали казаться безумным бредом. Время действительно остановилось, только не для города, а для людей, которые в нем жили.

Она глубоко вздохнула и заставила себя идти дальше, понимая, что пока видит лишь следствия, но не причину происходящего. Архив оказался значительно больше, чем ей представлялось снаружи. Между рядами стеллажей скрывались небольшие проходы, выводившие к старым шкафам и письменным столам, заваленным документами. Здесь царила совсем иная атмосфера, чем наверху: вместо показной чистоты — слой многолетней пыли, вместо запаха свежего воска — тяжелый аромат сырости, старой бумаги и высохших чернил. Складывалось впечатление, что Мэр сознательно оставил это место нетронутым, словно прошлое, которое он так тщательно скрывал от жителей, было надежнее заперто не замками, а страхом.

Возле дальней стены стоял массивный дубовый стол, на котором беспорядочной грудой лежали книги, свернутые карты и несколько раскрытых папок. Лиза осторожно подошла ближе, смахнула ладонью толстый слой пыли и увидела большую регистрационную книгу, переплетенную в потемневшую кожу. В отличие от остальных документов, эта книга не содержала списков жителей или хозяйственных отчетов. Каждая страница была заполнена короткими распоряжениями, пронумерованными и заверенными круглой сургучной печатью с изображением человеческого лица внутри солнечного диска.

«Указ 17. Все зеркала, способные отражать человека в полный рост, подлежат изъятию как предметы, возбуждающие тщеславие и беспокойство о собственном будущем».

«Указ 24. Любые устройства, позволяющие измерять течение времени, должны быть уничтожены».

Лиза читала все быстрее, чувствуя, как перед ней постепенно раскрывается не просто свод странных правил, а целая система, построенная на полном уничтожении человеческой памяти. Каждый новый указ запрещал что-то, что связывало человека с прежней жизнью: сначала часы, потом зеркала, затем книги, привезенные извне, фотографии, письма, личные вещи, а позже — даже рассказы о мире за городской стеной. Последний пункт был подчеркнут особенно жирной линией: «Воспоминания о прошлом рождают желание уйти, а желание уйти есть начало всякого беспорядка».