Чистильщик. Становление

Сергей лежал теперь в доме культуры, в гробу, которого он никогда не увидит. Его лицо уже не было его лицом. Оно стало маской, и я каждый раз отворачивался, когда заходил внутрь. Местные бормотали под нос привычные фразы: «Сердце, наверное молодые сейчас слабые», «жара, баня — опасное дело». Но никто не говорил это с уверенностью. Никто не смотрел мне в глаза.

Дядя Андрей ходил, как тень. Он так и не смог объяснить, что именно увидел там, в бане. Говорил: «Просто сидел будто ждал будто замер». А потом замолкал и начинал молча строгать какие-то доски во дворе. Тётя вообще почти не разговаривала. Лишь вечером ставила чай и тихо сидела у окна, глядя в пустоту. Я пытался говорить с ней, но она словно не слышала. Бабушка Нюра с тех самых пор, как принесли Сергея на руках, словно ссохлась. Она сидела в своем привычном, вытертом временем кресле у окна, глядя куда-то за стекло, сквозь сад, сквозь деревню, сквозь всё живое и неживое. Руки её лежали на коленях — тонкие, с синими прожилками, и лишь иногда подрагивали, когда в груди поднималась новая волна.

Она почти не разговаривала. Только плакала. Не навзрыд, не по-театральному, а так, как плачут старые деревенские женщины, потерявшие больше, чем могут вынести. Беззвучно, сжимая губы, сотрясаясь тонкой дрожью. Слёзы текли по морщинам, как вода по трещинам старого дерева, и впитывались в выцветший платок, который она всё время держала в руках.

Иногда она начинала шептать — кому-то, кого не было рядом.

– За что, Господи... за что?.. – произносила она, не ожидая ответа.

– Молодой... сильный... Он ведь только жить начал...

– А Серёжа-то... чего же он?.. чего же он туда пошёл один?..

Эти слова шли по кругу, как заезженная пластинка, и становились мантрой боли, обиды и бессилия. Иногда она замолкала на часы, а потом вдруг будто вспоминала что-то и резко вскидывалась:

– Я ж говорила... я ж говорила, чтоб не шли по тёмному-то... не тревожили – потом замолкала, будто испугалась собственных слов, и начинала креститься, глядя в пол.

Никто её не перебивал. Никто и не пытался. Мы понимали — если тронуть, если пытаться утешать, она развалится окончательно. Так она и сидела — не ела почти, не пила, только пила чай с чабрецом, который сама же заваривала. Старалась держаться. Но глаза у неё были другие. Не те, в которых вечно плескалась деревенская строгость с ласковым огоньком. А тёмные, выжженные, пустые.

А я... я не мог заснуть.

Каждый раз, когда закрывал глаза, я видел брата — сидящего в полумраке бани, с приоткрытыми глазами, с каплями воды на плечах, уже мёртвого. И видел, как он поворачивает голову. Смотрит на меня. И говорит: "Понимаешь, в последнее время я стал чаще задумываться о том, что наша бабка рассказывала нам не такие уж и вымышленные рассказы."

Наш разговор в бане, который мы так и не закончили, погружал меня в мысли о том, что не все так, как кажется на самом деле. Сначала я говорил себе, что это просто горе. Усталость. Невроз. Но что-то внутри меня шептало: это не случайность. А потом я вспомнил бабушкин рассказ. Про банника. Про то, как он может забрать, если его тревожить. Раньше это было просто детским ужасом — сказкой под одеяло. Теперь же эта сказка вдруг обрела форму. Она начала пахнуть — дымом, потом и железом. Она сидела у меня на плечах и шептала в ухо.

Прошло несколько дней. Всё в доме застыло в тишине, как в затхлой воде. Даже птицы за окном, казалось, пели вполголоса. Я не мог спать. Каждую ночь я ворочался, прислушиваясь к скрипам, к ветру за окном, к каждому щелчку. Меня не отпускала мысль — что-то в ту ночь в бане было. Что-то, чего мы не увидели.

Я решил сам пойти туда. Проверить. Понять. Ответить себе — есть ли повод для страха или это всё просто горе и разбитое сердце, нашёптывающее чушь.

Вечером, когда все легли спать, я взял полотенце, налил воды в шайку, разжёг печь. Сначала всё было обычно. Жар поднимался равномерно, лёгкий пар оседал на плечах. Но когда я сел на нижнюю полку, мне вдруг показалось, что что-то не так. Пространство будто дышало отдельно от меня. Как будто воздух чуть подрагивал, словно от присутствия ещё одного тела, чьё тепло невозможно было уловить.

Я поднял голову — и на миг мне показалось, что задвигалась тень в углу, там, где не горела тусклая лампа. Я моргнул, потер глаза — тень исчезла.

Я встал. Сердце билось чаще. По спине покатился холодный пот. Я хотел убедить себя, что перегрелся, что разыгралось воображение. Но в следующее мгновение лавочка, на которой лежал веник, прогнулась — будто кто-то опустился на нее.

Я почувствовал... запах. Не пар, не хвоя, не древесный дым. А что-то сладкое, густое, пьянящее, будто аромат цветов.

В уши ударил еле слышный шелест. Нежный, влажный почти ласковый. Я замер.

И тогда... она проявилась. Не полностью. Скорее — ощущением. Невидимым, но всем телом ощутимым давлением. Что-то... женское. Хищное. Прекрасное и ужасное одновременно. Я не видел лица, не слышал слов, но в голове стали возникать образы — как будто кто-то листал страницы памяти, чужой и своей. И среди них — Сергей. Его страх и любовь.