Королева и Банщик

Вера успела открыть рабочую почту, но прочитать ничего не смогла. Буквы расползались. Взгляд всё время возвращался к маленькому значку приложения.

Наконец пришло сообщение:

“Я весь день буду думать о том, что меня не потушили”.

Она улыбнулась.

И впервые за много лет выбрала на встречу с клиентами не самый удобный костюм, а тот, в котором у неё была красивая спина.

Никто не заметил.

Но ей было достаточно, что заметила она.

Глава 3. Королева и Банщик

К обеду Вера уже знала, что день испорчен.

Не в плохом смысле.

В плохом смысле день портит сломанный лифт, отменённая встреча, внезапный дождь без зонта или клиент, который на сороковой минуте сессии говорит: “А можно я сейчас расскажу, зачем на самом деле пришла?”

Этот день был испорчен иначе.

Он был испорчен ожиданием.

Вера сидела в маленьком кабинете с зелёным креслом, тёплой лампой и стеллажом, на котором книги по психологии соседствовали с деревянными фигурками, кукольным домиком и отдельной полкой, плотно забитой метафорическими картами. Когда-то она работала с детьми. Потом со взрослыми. Потом поняла, что взрослые играют ничуть не меньше детей, просто делают вид, что игра теперь – это жизненная стратегия, брак, карьера, воспитание или “я такая по характеру”.

Игру Вера любила. Живую игру.

В игре человек переставал быть правильным и становился настоящим.

Но сегодня она впервые за долгое время не хотела никого понимать.

Она хотела открыть телефон.

И это было возмутительно.

Телефон лежал в сумке, экраном вниз, как наказанный подросток.

Вера проводила консультацию с женщиной сорока шести лет, которая двадцать минут рассказывала, что муж к ней “нормально относится”.

Слово “нормально” в семейной жизни Вера не любила почти так же, как слово “ресурс”.

— Он вас обнимает? — спросила она.

Женщина задумалась.

— Ну… когда надо.

— А когда не надо?

— Не помню.

Вера кивнула.

Внутри телефона, в сумке, молчал Банщик.

“Не отвлекайся”, — сказала себе Вера.

И тут же подумала: “Интересно, он сейчас на работе? В рубашке? Сидит за таблицами? Считает риски? Или уже думает, как войти в парную и не получить полотенцем по лицу?”

Она улыбнулась.

Клиентка заметила.

— Вы чему улыбаетесь?

Вера подняла глаза.

— Тому, что иногда “нормально” — это очень дорогое слово. Люди платят за него годами своей живостью, здоровьем, молодостью…

Женщина замолчала.

А Вера вдруг поняла, что сказала это не только ей.

После консультации она закрыла дверь, достала телефон и увидела сообщение.

“Ваше Величество, докладываю: Банщик держится. Но жар в системе растёт”.

Вера засмеялась.

Написала:

“Система должна быть устойчива к перегреву”.

“Я бы предпочёл внешнее охлаждение”.

“В виде?”

“Вашего строгого взгляда”.

“Вы его не выдержите”.

“Проверим?”

“Нет”.

“Почему?”

“Потому что хороший Банщик не проверяет Королеву. Он ждёт приглашения”.

Пауза.

“А плохой?”

“Плохой вылетает из дворца с тазом на голове”.

Он прислал смеющийся смайл.

Потом:

“Вы опасны не строгостью. Вы опасны тем, что мне смешно и жарко одновременно”.

Вера смотрела на это сообщение дольше, чем собиралась.

Смешно и жарко.

Вот так и должно быть, подумала она.

Не мрачно.

Не трагично.

Не “я погибаю от страсти”.

А так, чтобы хотелось смеяться и одновременно положить ладонь на грудь, потому что сердце вдруг вспомнило, что умеет не только обеспечивать кровообращение.

Она написала:

“Это лучшее состояние для начала игры”.

“Значит, игра началась?”

Вера положила телефон на стол.

Вот он, вопрос.

Можно было уйти в шутку.

Можно было сказать: “Пока прелюдия”.

Можно было включить психолога и выдать что-то про добровольный вход в символическое пространство.

Нет. Она устала быть умной там, где можно быть живой.

“Да”, — написала она. — “Но у игры должно быть название”.

“Королева и Банщик?”

“Слишком очевидно”.

“Зато честно”.

“Честность часто переоценена”.

“А что вы цените выше?”

“Точность”.

“Тогда Королева и Банщик — точно”.

Вера улыбнулась.

Название было смешное и при этом чувствовалась интрига, загадочность.

Как будто до этого между ними были отдельные сообщения, а теперь появилась игровая комната.

Не настоящая.

Пока нет.

Но уже с дверью, жаром, водой, правилами и странной властью женщины, которая ничего не обещала, но оттого становилась желаннее.

“Хорошо”, — написала она. — “Но Банщик должен понимать, что Королева не раздевается по расписанию”.

Ответ пришёл почти мгновенно:

“Банщик и не надеялся на расписание. Он надеялся на милость”.

“Милость нужно заслужить”.

“Чем?”

“Выдержкой”.

“Это пытка”.

“Это взрослая игра”.

“А разница?”

“В пытке нет согласия. В игре есть удовольствие”.

Он молчал почти минуту.

Потом написал:

“Вы сейчас улыбаетесь?”

Вера не улыбалась.

Она смотрела на экран серьёзно.

Потом поняла, что губы всё-таки предательски дрогнули.

“Слегка”.

“Тогда я жив”.

“Пока”.

“Ваше Величество, можно мне задать вопрос не Банщика, а Марка?”

Вера почувствовала, как внутри изменился воздух.

Роли были безопасны.

Имена — нет. Особенно, когда их слышишь впервые.

“Можно”.

“Вопроса на самом деле два - как ваше имя? Второй вопрос повторяющейся, и все-таки почему вы согласились на игру?”

Вера откинулась на спинку кресла.

Вопросы были слишком простой для уклонения.

Она могла сказать: “Вы были интересны и давайте для поддержания интереса – без имени”.

Могла: “Я люблю хорошую игру, поэтому прошу называть меня Ваше Величество”.

Могла: “Мне захотелось чего-то нового и имя тоже сегодня зазвучит иначе – я Полина”.

Но всё это было недостаточно.

Она написала свое имя, затем ответила:

“Повторюсь на повторяющийся вопрос, потому что вы спросили о фантазии, но не стали сразу требовать тела”.

“А если бы потребовал?”

“Вы бы стали третьим свайпом слева за вечер”.

“Жестоко”.

“Гуманно. Я экономлю мужчинам время”.

“А себе?”

Вера задумалась.

Себе она обычно ничего не экономила. Ни время, ни силы, ни объяснения, ни терпение. Женщины, которые умеют глубоко чувствовать и понимать, часто становятся бесплатным переводчиком с мужского недоразвитого на человеческий.

С Марком ей пока не хотелось переводить.

Он говорил сам.

Пусть иногда торопливо. Пусть местами слишком смело. Но сам.

“Себе я пытаюсь вернуть интерес”, — написала она.

Ответа не было долго.

Потом пришло:

“Я не хочу быть для вас экспериментом”.

Вера почувствовала уважение к этой фразе.

Мужчина, который не хочет быть экспериментом, уже не объект.

Он субъект.

А субъект гораздо опаснее для сердца.

“Тогда не будьте”, — ответила она.

“А кем быть?”

“Собой. Но с хорошим воображением”.

“Это звучит как вакансия”.

“С испытательным сроком”.

“Оплачиваемым?”

“Впечатлениями”.

“Готов выйти завтра”.

“Сначала резюме”.

“Добрый. Спортивный. Симпатичный. Не лишён чувства юмора. Хорошо выгляжу…”

“Стоп”.

“Что не так?”

“Последний пункт проверять пока не будем”.

“Жаль. Он сильный”.

“Сильный пункт — это умение не использовать сильный пункт раньше времени”.

“Ваше Величество, вы меня воспитываете?”

“Нет. Дрессирую”.

“Мне нравится”.

“Я заметила”.

Он прислал голосовое.

Вера посмотрела на него и решила не слушать сразу.

Это было почти мучительно.

Голос стал новым уровнем развития отношений.

Как будто он мог войти туда, куда тексту не добраться не под каким предлогом.

Она убрала телефон в сумку и пошла на следующую встречу.

День продолжался.

Люди приходили и уходили.

Кто-то плакал.

Кто-то оправдывал мужа.

Кто-то боялся развестись.

Кто-то боялся остаться.

Кто-то говорил, что “секс не главное”, с таким лицом, будто только что закопал главное в саду и теперь надеется, что никто не найдёт.

Вера слушала.

Иногда задавала вопросы.

Иногда молчала.

И всё время знала: в сумке лежит голосовое от мужчины, который назвал себя Банщиком и почему-то сделал её день светлее.

Она включила его только вечером, уже дома.

Сначала поставила чайник.

Потом сняла серьги.

Потом переоделась в любимый домашний халат.

Потом сказала себе:

— Вера, тебе пятьдесят лет. Ты взрослая женщина. Это просто голосовое.

И нажала.

«— Ваше Величество — сказал Марк. Голос был чуть ниже, чем утром. Видимо, день тоже снял с него часть защиты. — Я подумал, что Королеве, наверное, не стоит читать резюме Банщика в письменном виде. Слишком официально. Поэтому устно. Первое: я умею ждать, но плохо. Второе: я умею быть послушным, если понимаю, ради чего. Третье: мне нравится ваш ум, но ещё больше — момент, когда вы перестаёте им защищаться. Четвёртое: я не знаю, куда это приведёт. И, кажется, впервые за долгое время мне не хочется всё просчитать».

Вера стояла у кухонного стола.

Чайник шумел.

На улице за окном кто-то парковался с упорством человека, который никогда не сдаётся, даже если всем вокруг уже хочется выйти и поднять машину руками.

Вера прослушала голосовое ещё раз.

На третьем разе остановила себя.

Нет.

Три — это уже почти симптом.

Она записала ответ.

— Банщик, резюме принято. Особенно пункт про “умею ждать, но плохо”. Это честно. Честность, конечно, переоценена, но иногда очень украшает мужчину.

Она сделала паузу.

И добавила:

— А насчёт того, куда это приведёт… не всё нужно знать заранее. Иногда достаточно понимать, что дверь пока закрыта. Но свет под ней уже виден.

Она отправила.

И тут же испугалась собственной фразы.

Слишком красиво.

Слишком лично.

Телефон молчал.

Минута.

Две.

Пять.

Вера уже успела приготовить чай, открыть холодильник, закрыть холодильник, вспомнить, что ужин не появляется от взгляда, и снова взять телефон.

Ответ:

“Я сейчас сижу в машине у дома и не выхожу. Потому что после вашего сообщения обычная жизнь кажется мне слишком тусклой”.

Вера медленно выдохнула.

Иногда мужчина ничего не делает.

Просто пишет одну фразу.

И женщина вдруг понимает: её увидели.

Не полностью.

Не навсегда.

Может быть, даже ошибочно.

Но достаточно, чтобы внутри стало тепло.

Она написала:

“Идите домой, Марк”.

“А Банщик?”

“Банщик сегодня свободен”.

“От обязанностей?”

“От спешки”.

“А Королева?”

Вера посмотрела на чашку с чаем, на отражение кухни в тёмном стекле, на собственную руку, которая всё ещё держала телефон.

“Королева идёт спать”.

“Одна?”

Она улыбнулась.

“С чувством собственного достоинства”.

“Это ревнивый соперник”.

“Очень. И давно со мной”.

“Тогда передайте ему, что у него нет повода”.

“Передам”.

“И всё-таки…”

“Что?”

“Если бы я сейчас стоял у двери вашей спальни…”

“Вы бы не стояли у двери моей спальни”.

“Я знаю. Но если бы?”

Вера не ответила сразу.

Вопрос был опасный. Но в нём не было давления. Он был как вертушка-ветерок, остановившийся в воздухе: можно было дождаться нового потока, а можно было взмахнуть ему навстречу…

Она написала:

“Я бы спросила, почистили ли вы зубы, Банщик”.

Ответ пришёл через секунду:

“Я бы почистил дважды”.

Вера рассмеялась так громко, что фикус в углу, казалось, вздрогнул.

Вот за это.

За то, что можно было быть желанной и смеяться.

За то, что желание не обязательно должно сразу становиться трагедией, драмой, виной или разбором на полтора часа.

Иногда оно может быть сообщением в вечерней спальне.

И фразой про чистку зубов.

И женщиной, которая ложится спать с улыбкой, хотя никто её сегодня не касался.

Особенно потому, что никто не касался.

Пока.

Глава 4. То, что не говорят мужьям и жёнам

Утро началось с дождя и сообщения без роли.

“Вера, можно сегодня без Вашего Величества?”

Она прочитала его, стоя босиком у окна.

За стеклом город был мокрый, серый, недовольный собой. Машины шли плотным потоком. Люди под зонтами двигались быстро и обречённо, как будто каждый из них опаздывал в жизнь, которую сам себе не выбирал.

“Можно”, — написала она. — “Что случилось?”

“Ничего. Просто хочу начать с того места, с которого стоило начать.

Можем перейти на «ты»”?

“Говори”. Вера заметила, что с легкостью перешла на “ты”.

Он долго печатал.

Появлялись три точки.

Исчезали.

Появлялись снова.

Вера успела сварить кофе.

Наконец пришло:

“Я вроде свободен, но не до конца.

С женой мы уже давно не вместе, всё почти оформлено. Но есть ребёнок, быт, какие-то общие вопросы. И вина.

Я понимаю, что как пара мы закончились. Но всё равно есть ощущение, что я должен оставаться “хорошим”, не делать никому больно, всё выдерживать.

Хотя честно — там уже давно всё умерло”.

Вера поставила чашку на подоконник.