Возвращение Домой

Он живёт внутри неё.

И первое впечатление оказывается неожиданным.

Не ты поднимаешься к святыне.

Она выходит тебе навстречу.

История этого места началась задолго до крепостных стен.

Задолго до знаменитых башен.

Задолго до многолюдных паломничеств.

Во второй половине XV века сюда пришёл священник Иоанн вместе со своей супругой Марией.

Позже Мария примет монашество с именем Васса.

Её земная жизнь окажется совсем недолгой.

Но именно после её кончины люди впервые заговорят о необыкновенной судьбе этих пещер.

После смерти преподобной Вассы её гроб несколько раз оказывался не под землёй, а на поверхности.

Каждый объясняет это по-своему.

Но именно с тех пор эти пещеры перестали быть просто пещерами.

Здесь уже начиналась история монастыря.

После кончины супруги отец Иоанн принимает монашеский постриг.

Теперь его зовут Иона.

Именно ему Господь благословил создать первый храм будущей обители.

Вернее...

Не построить.

А открыть.

Потому что храм не возводили.

Его осторожно вырубали прямо в песчаном холме.

Шаг за шагом.

С молитвой.

Так появился Успенский храм.

И если внимательно посмотреть на него сегодня, кажется, будто он вырос вместе с самой горой.

Не покорил её.

Не изменил.

А стал её частью.

Мы подошли ближе.

И вдруг мне захотелось снять с души всю дорожную пыль.

Не с обуви.

Не с одежды.

А именно с души.

Как будто сердце само понимало:

сюда нельзя входить с суетой.

Она просто остаётся где-то за дверью.

В храме было прохладно.

Полумрак мягко скрывал стены.

Горели лампады.

Пахло воском.

Ладаном.

И молитвой.

Да...

Наверное, молитва тоже имеет свой запах.

Если её возносят здесь уже более пяти столетий.

Перед чудотворным образом Успения Пресвятой Богородицы мы остановились почти одновременно.

Никто ничего не говорил.

История знает многое об этой святыне.

Сколько поколений людей приходило сюда со своей болью.

Со своей благодарностью.

Со своей надеждой.

Но сейчас всё это почему-то отступило.

Осталась только тишина.

И взгляд.

Я долго смотрела на икону.

Ничего не просила.

Ни о чём не думала.

Просто стояла.

И почему-то было очень спокойно.

Мы ещё долго молчали.

Каждый со своей молитвой.

Со своей благодарностью.

Со своей тишиной.

А потом так же молча вышли из храма.

Корнилий

Мы не успели сделать и нескольких шагов, как пожилой мужчина вдруг остановился.

— Давайте сначала к преподобномученику Корнилию, — тихо сказал он. — Всегда сначала к хозяину дома здороваются.

Никто не стал спрашивать почему.

Это прозвучало так естественно, словно речь шла о хорошем знакомом, который просто живёт здесь уже много лет.

Мы свернули с дорожки и подошли к небольшой часовне.

Она не поражала размерами.

Не привлекала к себе внимания.

Всё было очень просто.

Именно поэтому хотелось остановиться.

Внутри тихо горели лампады.

Несколько человек молились.

Кто-то прикладывался к раке.

Кто-то просто стоял, опустив голову.

Мы тоже подошли.

Каждый по-своему.

Без очереди.

Без суеты.

Без желания успеть.

Пожилой мужчина перекрестился и совсем тихо произнёс:

— Здравствуй, батюшка Корнилий.

Меня почему-то тронули именно эти слова.

Не «святой».

Не «преподобномученик».

Не длинная молитва.

А простое человеческое:

— Здравствуй...

Так здороваются, когда приходят домой.

И вдруг я подумала: наверное, святые действительно живы.

Иначе с ними не здоровались бы так просто.

Мы ещё молчали, когда рядом с нами остановился пожилой монах.

Он никуда не спешил.

Посмотрел на нас внимательно.

Улыбнулся.

— Первый раз?

Мы дружно кивнули.

— Тогда сначала познакомьтесь.

Он ласково коснулся рукой раки.

— Это наш игумен Корнилий.

Пятьсот лет прошло...

А он и сейчас монастырём управляет.

Мы невольно улыбнулись.

Монах улыбнулся в ответ.

— Не удивляйтесь.

У Бога ведь все живы.

Эти слова были сказаны так спокойно, будто речь шла о человеке, которого только что встретили на дорожке.

Никто не спорил.

Потому что здесь это звучало совершенно естественно.

Монах немного помолчал.

Потом продолжил:

— Многие знают, что преподобномученик Корнилий много сделал для монастыря.

Стены строил.

Храмы.

Книги переписывал.

Братию собирал.

Но больше всего он любил людей.

Наверное, поэтому люди до сих пор идут к нему.

Любовь ведь времени не боится.

Он снова ненадолго замолчал.

— А погиб он совсем рядом.

От руки царя Иоанна Грозного.

Царь потом сам нёс его тело к Успенскому храму.

Дорожку эту и сейчас называют Кровавой.

Ещё увидите.

Мы переглянулись.

История вдруг перестала быть страницей учебника.

Она стала чьей-то жизнью.

И чьей-то любовью.

Мы ещё раз приложились к раке.

Я ничего не просила.

Только тихо сказала про себя:

— Благословите.

Почему именно так — не знаю.

Наверное, потому что первое знакомство не начинают с просьб.

Сначала здороваются.

Монастырь жил своей обычной жизнью.

Кто-то спешил на послушание.

Кто-то нёс цветы.

Кто-то вёз тележку с хлебом.

Колокола негромко перекликались над стенами.

И было удивительное чувство.

Мы приехали всего несколько минут назад.

А нас уже успели познакомить с человеком, который живёт здесь почти пять с половиной столетий.

И почему-то это совсем не казалось странным.

У Бога действительно все живы.

Лампадка

От преподобномученика Корнилия мы вышли молча.

Наше внимание привлёк монах.

В руках у него была маленькая лампадка.

Самая обыкновенная.

Такие горят почти в каждом храме.

Он подошёл к иконе Успения Божией Матери.

Поправил фитилёк.

Немного подлил масла.

Бережно прикрыл стекло ладонью от лёгкого ветерка.

Потом зажёг от неё другую лампадку.

Постоял несколько секунд.

Перекрестился.

И неторопливо вышел из храма.

Мы проводили его взглядом.

— Куда он? — тихо спросила девушка.

Пожилой мужчина улыбнулся.

— В пекарню.

— Зачем?

— Печь будут растапливать.

От этой лампадки.

Девушка удивлённо посмотрела сначала на него, потом вслед монаху.

— Всегда?

— Всегда.

Я тоже смотрела на маленький огонек лампадки у иконы.

Совсем крошечный.

Такой беззащитный.

Но почему-то казалось, что именно он сейчас несёт всему монастырю что-то очень большое.

Мы ещё долго молчали.

А потом инженер неожиданно сказал:

— Значит...

Хлеб начинается с молитвы...

Пожилой мужчина кивнул.

— А как же иначе?

Хлеб наш — насущный.

Монах где-то нес огонек своего послушания.

А мне вдруг подумалось...

Наверное, так и должна жить человеческая душа.

Не вспыхивать ярким костром.

Не ослеплять.

А тихо гореть.

Чтобы от неё можно было зажечь ещё один огонёк.

И ещё.

И ещё.

И чтобы своего света от этого не становилось меньше.

Мы медленно пошли дальше по храму.

Солнце уже поднялось над монастырём.

Где-то высоко перекликались колокола.

А внизу, в монастырской пекарне, наверное, уже разгорался огонь.

Тот самый.

Который только что принесли от лампадки у иконы Успения.

Мы тогда ещё не знали, что через несколько дней именно этот хлеб станет для каждого из нас чем-то гораздо большим, чем просто монастырский хлеб.

Всему своё время.

Урок

Мы всё ещё оставались в Успенском храме.

Не хотелось торопиться.

Каждый уголок словно жил своей жизнью.

Где-то тихо молились люди.

Кто-то прикладывался к святыням.

Где-то едва слышно потрескивали свечи.

Лампадки горели ровным, спокойным светом.