Эржебет

Расправившись с трапезой, женщины упали на землю, содрогаясь, и огласили окрестности пронзительными воплями.

– Награда! Награда от Повелителя! – поднялся в воздух оглушительный хор женских голосов.

Тьма шевельнулась, устремилась вперед, принимая очертания обнаженных мужских силуэтов. Эржебет показалось, что у них за спинами распростерлись широкие крылья, но возможно, это все были проделки коварной неясной мглы. Густой черный туман заволок лес и опушку, и только слабый, едва заметный отблеск костра пробивался сквозь эту тяжелую, мрачную завесу.

Иногда сквозь тьму потрясенная неведомым зрелищем Эржебет различала склонившиеся друг над другом, дергающиеся фигуры. Из мутного тумана доносились сладострастные стоны и крики, сквозь которые сдавленные женские голоса продолжали славить своего господина.

Зрение сыграло с ней невиданную шутку: женщины и мужчины потрясали руками, взмывали вверх, носились над деревьями с громким смехом и снова опускались вниз. И тогда, если они приближались слишком близко к огню, мелькали искаженные лица, закатившиеся в диком экстазе глаза, открытые рты, голые бедра и груди. Зрелище было невыносимо отталкивающим, порочным и мерзким.

Но Эржебет все еще смотрела, как завороженная, будто под воздействием черного колдовства. В ранке жгло, точно в кожу ткнули раскаленным железом, но вместе с тем ее охватывало и необъяснимое упоение. Котенок улегся рядом с ней, заглядывая в глаза. Его тихое урчание становилось все громче, смешиваясь с отголосками пронзительных воплей.

В какой-то миг Эржебет показалось, что ее тоже подхватила и увлекла вверх неведомая сила, отчего у нее все сильнее кружилась голова, пока она летала в этом непроглядном тумане под дикий, нестройный хор голосов.

Эржебет совершенно не помнила, как добралась обратно в замок. Не помнила, как преодолела весь тот долгий путь, который привел ее на безумный шабаш. Но внутри что-то изменилось. У нее возникло смутное чувство, будто она стала другой. Словно кто-то невидимый поселился в ней – бестелесный, притаившийся до поры до времени. Он чего-то выжидал… Но чего?

А может, это был всего лишь странный сон – порождение фантазии, вызванной страшными нянькиными сказками? Она проснулась в постели от неприятного болезненного ощущения. Эржебет поняла, что во сне сильно прикусила и расцарапала собственное запястье, и ощутила на языке и губах солоноватый привкус крови. Ранка уже почти не кровоточила, но еще саднила.

Над ней нависла тень, и Эржебет ощутила прикосновение теплой ладони к щеке и ко лбу.

– Хвала небесам! – послышался дребезжащий голос няньки, и Эржебет непонимающе уставилась на нее. – Болезнь отступила.

– Болезнь? – пробормотала девочка. – Но я вовсе не больна!

И она поспешно спрятала руку под покрывалом, не желая расстраивать милую старушку. Та присела на край постели и на ее уставшем, добродушном лице мелькнула улыбка.

– Мы молились о твоем выздоровлении несколько дней, дитя, – проговорила она. – И наши молитвы были услышаны!

– Я не больна, – упрямо повторила Эржебет. – Только вчера ты уложила нас всех спать, как обычно. Помню ночь Святого Георгия, мы слушали тебя и … – она замолчала, внезапно заметив, что рядом нет кроватей сестер и брата. Девочка огляделась: это была уже другая комната – сквозь светлый полог просвечивал пылающий в очаге огонь, а плотные ставни закрывали окна, отчего, несмотря на утро, здесь царил полумрак. Пахло жженой полынью, и Эржебет разглядела воткнутый в медную чашу пучок тлеющей травы.

Старая нянька покачала головой и вздохнула.

– Ты была в беспамятстве четыре дня. Ой, как напугала нас! Зора ухаживала за тобой, от постели не отходила. Совсем из сил выбилась, пошла прилечь. Так что пока я за тобой присматриваю. Как ты себя чувствуешь сейчас, дитятко?

Эржебет напрягла память. Судя по всему никто не знал, что она покидала замок. Она помнила, что бежала по подземному ходу, ощущала холодное дуновение на лице, шорох травы. А потом… все тонуло в непроглядном тумане и отблесках пылающего костра. Тревога стиснула сердце: почему-то из головы улетучилось почти все, что случилось в дремучем лесу, но она постаралась вернуть себе самообладание и ответила, что ее ничего не беспокоит.

– Замечательно! – няня снова заулыбалась. – Ты ведь не забыла, что в следующем месяце прибывает твой жених с матерью? Родители твои места себе не находят от беспокойства. Велели в церкви молиться о твоем здоровье. Как же не вовремя проявилась эта хворь!

Эржебет вспомнила о предстоящей помолвке, но теперь она почему-то перестала занимать ее так, как раньше. Ей постоянно твердили о долге перед родом, который она обязана исполнить. Интересы семьи – превыше всего. Об этом трудно забыть. А если забудешь, тебе обязательно напомнят.

Эржебет попыталась вообразить себе лицо жениха, свою будущую брачную жизнь, но мысли отступали прочь. Их теснили странные, туманные образы, которые поселились у нее в голове.

Что же там было посреди мрачного леса? И как так вышло, что прошло уже несколько дней после ее ночного побега? Еще и некстати эта болезнь… С чего бы?

Знахарка Зора придирчиво осмотрела ее и напоила резко пахнущим отваром с привкусом горечи. Эржебет не сопротивлялась. Ей нравилась эта седая старуха с яркими серыми глазами. От нее пахло травами и золой, а иногда палинкой или кислым вином. Каморка, в которой та обитала, была увешана сухими травами и уставлена пузырьками с непонятными настойками.

Зора всегда сердилась, если дети пытались забраться туда. Только она знала, сколько капель зелья нужно добавить в воду, чтобы прогнать застарелый кашель или печеночные колики. Каплей больше – и у человека никогда ничего не заболит, ведь мертвецу неведомы страдания и боль.

И после этого происшествия знахарка посматривала на Эржебет пристально, будто заподозрила неладное. Но все же отчего-то молчала. Порой девочке казалось, что та глядит на нее с пониманием, а на узких сухих губах мелькает кривая ухмылка. Будто у них появился общий секрет, о котором не нужно говорить вслух.

Мать и отец были теперь особенно заняты перед приездом гостей. Замок поспешно приводили в порядок. Нужно было вымыть окна, проветрить комнаты для гостей, вытряхнуть пыль из тяжелых балдахинов и расшитых покрывал. Слуги суетливо сновали взад-вперед, натыкаясь на скучающих детей, старавшихся себя как-то занять.

Нянька, измотавшись, то и дело ругалась на чем свет стоит, если дети разбегались по замку и прятались в самых дальних переходах и залах, и ей приходилось долго разыскивать их, пока они не выпрыгивали со звонкими воплями, доводя ее до сердечного приступа.

В один из таких дней Иштван и Эржебет одновременно увидели черного котенка. Он неподвижно сидел на крепостной стене, сверкая ярко-зелеными глазами. Черная, как смоль, шерстка была гладкой и блестящей – совсем не похожей на шкуры тощих и облезлых котов, обитавших во дворе замка.

– Будет мой! – заявил брат, бросаясь вперед, но Эржебет поняла, что ни за что не уступит. Они вцепились друг в друга, отчаянно отбиваясь руками и ногами. Иштван был старше и крепче, но в этот миг в маленькой девочке пробудилась какая-то новая сила, которая потрясла ее саму.

Из ее горла вырвался нечеловеческий, почти звериный рык, когда она вонзила ногти в лицо брата. Кровь так и забурлила, горячим потоком омыла тело изнутри, взор заволокло непроглядным туманом. Крики Иштвана доносились сквозь этот туман, пока Эржебет погружала пальцы в чужую плоть, рвала ногтями кожу, била кулаками вслепую, словно от этого зависела ее собственная жизнь.

– Прекрати, прекрати…

Истошные крики переросли в жалобное поскуливание. Эржебет внезапно пришла в себя, оглянулась, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Старший брат отползал от нее на дрожащих руках, глядя со страхом и недоверием. Он не понимал, откуда в этой маленькой девочке взялась такая ярость – сокрушительная и беспощадная.

Эржебет утерла лицо, размазывая кровь по щекам. Она не чувствовала боли. Ее горящий взгляд устремился на черного котенка, который словно ждал окончания жестокой схватки, и теперь, лениво потянувшись, спрыгнул со стены и направился к девочке. Она наклонилась, подхватила котенка и провела ладонью по лоснящейся шерсти. Точно дорогой шелк! Разбитые губы озарила улыбка.

Ох и досталось ей и Иштвану от матери! Если разбитое лицо брата не вызвало бы недоуменных взоров, то ей – будущей невесте – совершенно не пристало показываться на людях в таком виде. У семейства Надашди не должно закрасться и тени сомнения в добродетели Эржебет, в ее способности смиряться перед старшими или мужчинами.

– Но я всего лишь отстаивала свое, – твердила девочка под тяжелыми взглядами родителей. – Я первая нашла котенка. Он принадлежит мне.

– Девице твоего положения не пристало драться, – возмущенно и строго проговорила Анна Батори, а отец одобряюще кивнул. – Ты не какая-нибудь крестьянская девка! Зачем я обучала тебя манерам и умению вести разговор? Запомни, что слово порой ранит сильнее плети. Ты должна учиться сдерживать себя с теми, кто равен тебе по положению, не говоря о других, кто стоит над тобой. А если бы перед тобой оказался сын короля? Ты знаешь, чем бы это все закончилось?

Эржебет пожала плечами. Ей некогда было вести дипломатические беседы. Все случилось так быстро, а горячая кровь, закипевшая в ней, велела броситься вперед и вцепиться в брата. Она никому не призналась, но ей понравилось бить его. То, каким он сперва был наглым и надменным, оттолкнув ее, а потом – как отползал, умоляя не трогать. И хотя лицо Эржебет покрыли синяки и ссадины, она едва сдерживала улыбку. Она ощутила притягательность власти и силы. Это открытие будоражило кровь. Разбитые губы еще болели – старая Зора ежедневно прикладывала к ним травяные примочки.

Несмотря на то, что отец хмурился, Эржебет видела в его глазах молчаливую поддержку. Стало быть, он все же гордился дочерью, гордился тем, что она презрела страх.

Но вслух Дьердь Батори сказал:

– Дитя, послушай-ка свою мать и меня. Мы надеемся, что это был последний раз, когда ты позволила себе подобное. Ты должна предстать перед женихом очаровательной и женственной, но никак не грубой и воинственной. Мужчинам по нраву добросердечные и ласковые женщины. Понимаешь?

– Да, отец, – Эржебет склонила голову. – Я сделаю все, чтобы понравиться Ференцу и его матери. Вам не придется краснеть за меня.

Сейчас никто бы не заподозрил ее в неспособности подчиняться. То, как она смиренно опускала глаза, с каким сдержанным достоинством принимала выговор, как нежен и ласков был ее голос, убеждало, что Эржебет не лукавит.

И она сдержала слово.

Анна опасалась, что на лице дочери останутся шрамы, но снадобья старой знахарки и молодость Эржебет сделали свое дело. Перед гостями, которых ожидали с особым волнением, предстала прелестная девочка с сияющей белой кожей, умным ласковым взором и изысканными манерами.

Когда крепкий и несколько угрюмый Ференц с поклоном предложил ей свою руку, чтобы проводить к столу, Эржебет поняла: беззаботное детство с его шалостями и играми кончилось. Смутные сожаления об этом рассеялись, как и недавний таинственный туман, что овладел ею.

Ее ожидала новая жизнь.

Глава 2. Туроци

1728 г.

Карета с грохотом въехала на булыжную мостовую в Битче, и дремавший в карете Ласло Туроци устало приоткрыл глаза. Первым делом он глянул на сиденье рядом с собой – удостовериться, что сундук с бумагами на месте, и только потом посмотрел в окно. На город медленно опускался теплый осенний вечер. Куда-то суетливо спешили горожане, проезжали всадники на горячих скакунах, мелькали бесконечные постоялые дворы и дома.

Туроци поерзал на сиденье, растирая больную спину. Зрелый возраст давал о себе знать. Он думал о том, чтобы скорее очутиться у Церкви Всех Святых, при которой располагался иезуитский дом. В нем с давних пор останавливались служители ордена, прибывшие издалека, а также решались важные вопросы, связанные с его деятельностью. Ласло преданно следовал девизу ордена Ad majorem Dei gloriam[2], которому служил, не менее трепетно соблюдал его обеты, в числе которых было и обещание не копить богатств и блюсти скромность. И видит Бог, он по-прежнему не желал себе славы, благосостояния и роскоши, иначе бы не довольствовался простой каретой, от езды в которой у него уже болело все тело. Но и это он принимал как одно из испытаний, ему предназначенных.

Но выспаться на самой простой и чистой постели, утолить голод хлебом казалось ему сейчас сродни чуду. Такие неудобства, как длительные путешествия и больная спина, не могли заставить его отказаться от намеченной цели. Туроци разъезжал в неуютной карете не просто так. Он скрупулезно собирал сведения, чтобы написать один из главных, как ему казалось, трудов своей жизни, посвященный Венгерскому королевству и его правителям.

Размышляя об этом, он упрекал самого себя в слабости. Уж ему-то грех сожалеть о чем-либо: он вполне уважаемый человек, занимается любимым делом – преподает философию, риторику и теологию в иезуитской коллегии Надьсомбата – и когда-нибудь непременно станет ректором в этом весьма почтенном заведении. А теперь вот уже несколько месяцев изучает архивы и отыскивает в библиотеках все, что может пригодиться для написания книги.

Лошади замедлили и без того размеренный бег, грохот колес утих, и карета остановилась в узком переулке. Туроци вздохнул с облегчением. Наконец можно будет немного размять ноющие мышцы и отдохнуть за скромной трапезой.

Возница – юный послушник Томаш – распахнул дверцу, и Ласло, поблагодарив его кивком головы, выбрался из кареты. Колокольня церкви с венчающим ее распятием возвышалась над городом, и иезуит тут же осенил себя крестным знамением, намереваясь позднее обязательно помолиться в храме. Гостевой дом располагался здесь же, но прятался за невысокой оградой и старыми каштанами.

Из-за ограды показалась тощая, нескладная фигура другого послушника, и Ласло невольно улыбнулся, вспоминая, как сам когда-то был таким же. Юноша, назвавшись Андрашем, поклонился, и Туроци попросил его вместе с Томашем позаботиться о сундуке в карете и отнести в отведенную ему комнату.

Он понимал, что, скорее всего, никто не посягнет на имущество святого ордена, но не хотел рисковать. Слишком долго он собирал сведения для книги, а воришки могли польститься на великолепно выполненную работу, какую представлял собой дубовый, обтянутый свиной кожей сундук. Для них содержимое не показалось бы значительным, а в гневе они могли, пожалуй, и повредить бумаги и книги.

– Отец Самуил, надеюсь, в добром здравии? – поинтересовался Ласло у Андраша и, услышав утвердительный ответ, направился в дом.

Последний раз он бывал здесь полгода назад: у ордена всегда находились важные дела, которые требовали скорейшего исполнения. Но сейчас его привело другое обязательство, которое также требовало не менее пристального внимания. Впрочем, и долго задерживаться Туроци не мог себе позволить, хотя формально имел право оставаться в гостевом доме столько, сколько потребуется, однако внутренняя дисциплина настаивала на ином – соблюдении предписания, которое он сам себе назначил. Упорный труд, полная отдача и служение делу имели для него крайне важное значение.

Гостевой дом был скромно обставлен, но большего от него и не требовалось. Хотя орден располагал огромными средствами, все добываемые блага тратились на нужды католической церкви, пожертвования, открытие новых миссий, школ, коллегий и содержание его верных служителей. Ласло порой слышал о недостойном поведении внутри ордена, но сам предпочитал не отвлекаться на мирские соблазны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Палинка – крепкий спиртной напиток на основе фруктов.

2

К вящей славе Божией.