Тень

Владимир Балицкий

Тень

Внимание! Данное произведение содержит сцены употребления наркотических средств. Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечет установленную законодательством ответственность. 18+

Владимир Балицкий

г. Москва

2026 год

ТЕНЬ

Холод был не просто ощущением — он стал его второй кожей, его постоянным спутником, его единственной реальностью. Алекс давно перестал замечать, как именно он въедается в тело. Этот процесс стал таким же привычным, как биение сердца, и таким же неизбежным, как приближение ночи. Сначала холод пробивал тонкую, продуваемую насквозь куртку, которую Алекс нашел в мусорном баке ещё прошлой осенью. Её ткань, когда-то бывшая, дешёвой спортивной одеждой, теперь напоминала промокательную бумагу — она впитывала влагу, но не держала тепло. Сырость проходила сквозь неё мгновенно, и оседала на футболке под ней. Футболка, некогда белая, а теперь серая и застиранная до дыр, прилипала к телу, и каждый порыв ветра превращал её в ледяную корку. Затем холод добирался до костей. Алекс чувствовал, как он просачивается сквозь мышцы, проникает в суставы, заставляя их ныть глухой, непрекращающейся болью. Это была самая мучительная стадия, потому что от неё нельзя было укрыться. Можно было сжаться в комок, можно было натянуть на голову капюшон, но холод внутри костей оставался. Он сидел там, как заноза, напоминая о себе при каждом движении до тех пор, пока тело само не переставало сопротивляться. Холод конденсировался на ресницах мельчайшей ледяной пылью. Она оседала тонким, невидимым слоем, а затем таяла от тепла глаз — единственного тепла, которое у него еще оставалось, — и стекала по щекам солёной водой. Это были почти слёзы, но Алекс не плакал. Он не умел плакать. Он просто лежал неподвижно, чувствуя, как влага собирается у краешков его глаз и скатывается вниз, оставляя на грязной коже мокрые дорожки.

Он съёжился глубже в картонную коробку, своё «альпийское шале», как он мысленно называл это убежище с горькой, почти злой иронией. Слово «шале» вызывало в памяти образы из рекламных проспектов, которые он иногда находил на городских лавках и в урнах: деревянные домики в горах, уютные камины, люди в тёплых свитерах с бокалами красного вина. Алекс никогда не видел ничего подобного вживую, но он представлял себе это тепло, этот уют, этот запах горящего дерева, когда засыпал под мостом. Его же убежище было жалкой пародией на дом. Стены из гофрированного картона давно размокли от сырости. Они потеряли жёсткость, их края обвисли, и они больше не держали форму прямоугольника, в который когда-то были сложены. Теперь это была бесформенная груда мокрого картона, которая едва прикрывала его со всех сторон. Но Алекс знал, что даже в таком состоянии эта коробка давала ему кое-что важное. Она давала ему иллюзию защиты. Иллюзию места, где можно спрятаться от мира. Когда он лежал в ней, свернувшись калачиком, и смотрел на бетонные балки моста над головой, он мог убедить себя, что находится в безопасном месте. Он мог представить, что этот картон — это стены, что они могут защитить его от ветра, от дождя, от посторонних глаз. Это была ложь, конечно. Стены были тонкими и дырявыми, и Алекс отлично знал, что любой прохожий, если бы захотел заглянуть под мост, увидел бы его в этом картонном гробу. Но ему было всё равно. Ему нужно было это чувство безопасности, даже если оно было иллюзорным. Без него он бы сошёл с ума. Или уже сошёл.

Ветер гулял под мостом, завывая в расщелинах бетона и ржавой арматуры. Этот звук был таким же постоянным, как его собственное дыхание. Алекс слышал его всегда, даже когда пытался заснуть. Ветер был живым существом, которое бродило по пустоте под мостом, касалось его лица, его рук, забиралось под куртку и гуляло по телу ледяными пальцами. Каждый его порыв был похож на насмешливый свист. Иногда, когда ветер особенно усиливал свои атаки, Алекс ловил себя на мысли, что этот свист похож на голос — на чей-то голос, который звал его. Но он не знал, кто это был. Он не помнил ни одного голоса из своего прошлого. Только ветер. И этот ветер был жестоким, бессердечным. Он пронизывал его насквозь, не оставляя ни одного тёплого места.

Алекс лежал неподвижно, слушая, как ветер играет на струнах старой арматуры, торчащей из монолитных опор. Некоторые из этих металлических прутьев были согнуты в причудливые формы, и когда ветер проходил через них, они издавали странные, диссонирующие ноты. Это была музыка его жизни — музыка одиночества, холода и сырости. Алекс знал каждую ноту, каждый обертон, каждый скрип и стон этого железобетонного оркестра. Он знал, что один из прутьев, самый длинный и тонкий, при сильном ветре издавал звук, похожий на плач ребёнка. И каждый раз, когда Алекс слышал этот звук, внутри него что-то сжималось, но он не мог понять, что именно. Он не помнил детей. Он не помнил, был ли он сам ребёнком. Но этот звук заставлял его сердце биться быстрее, а дыхание становиться прерывистым. Он слышал этот звук даже сквозь сон, даже в те редкие минуты, когда ему удавалось забыться и провалиться в тягучую, липкую пустоту.

Сон был его единственным убежищем, но он редко приходил к нему. Чаще всего он просто лежал с открытыми глазами, глядя в темноту, и слушал, как мост дышит. Он знал, что бетонные опоры дышат — ночью, когда температура падала, они издавали низкие, почти неслышные звуки, похожие на вздохи. Алекс знал, что вода в реке тоже дышит — она плескалась, бурлила, перешёптывалась с берегом. И ветер дышал. Всё вокруг дышало, дышало жизнью, которая проходила мимо него. Он был частью этого дыхания, но он не был живым. Он был просто тенью, которая существовала между вдохом и выдохом.

Пахло здесь сыростью, гнилой древесиной, мазутом и чем-то сладковато-кислым — запахом разлагающихся отбросов, которые течение прибивало к берегу. Этот запах был настолько въевшимся в его одежду, в его кожу, в его волосы, что он не чувствовал его. Он перестал замечать его так же, как перестал замечать холод. Но иногда, когда ветер менял направление, этот знакомый букет вдруг смешивался с новым, более резким и отвратительным запахом — запахом мочи и дешёвого алкоголя. Это были следы ночных посиделок других бездомных, которые иногда забредали под этот мост в поисках убежища. Они были такими же, как он, такими же потерянными и холодными, но они никогда не задерживались надолго. Они приходили, пили, шумели, иногда дрались, а потом уходили, оставляя после себя пустые бутылки, окурки и резкий запах дешевого алкоголя. Алекс не любил их. Он не любил никого. Но иногда, в самые холодные ночи, он почти жалел, что они уходят. Их шум заглушал его собственные мысли. Их голоса создавали иллюзию жизни. Но они уходили, и он снова оставался один — с холодом, с ветром, с этим вечным запахом разложения.

Алекс знал этот запах, знал каждый звук, каждую трещину в бетоне над головой. Он знал, сколько времени нужно, чтобы закончившийся дождь перестал капать через одну конкретную щель, и когда ветер стихает настолько, что можно услышать своё собственное дыхание. Это знание было его единственным богатством. Он мог закрыть глаза и нарисовать в уме карту своего мира: вот здесь, в левом углу, протекает шов между плитами дорожного полотна моста, и вода собирается в большую лужу, которая не высыхает до весны. Здесь, у подпорной стены, есть небольшая ниша, где можно укрыться от дождя. Там, наверху, есть арматура, на которой иногда можно повесить мокрую одежду, если солнце решит выглянуть. Он знал каждую пылинку на бетонном откосе, каждую трещину, каждый камешек. Он мог бы провести здесь ещё сто лет, и он не узнал бы ничего нового. Это был его мир. Маленький, тесный, холодный, но его.

Он не помнил, когда впервые оказался здесь. Память о прошлом была похожа на старую фотографию, которую долго держали в воде. Краски расплылись, лица стёрлись, остались лишь смутные очертания, которые невозможно было сложить в целостную картину. Иногда, в полусне, перед ним всплывали обрывки: серое небо, гул поездов, чей-то крик, разрывающий тишину вокзала. Он мог ощутить запах металла и угля, мог услышать эхо шагов по каменному полу платформы, мог почувствовать, как его кто-то тянет за руку. Но лица он не помнил. Голоса растворялись, как дым, оставляя после себя только пустоту. И всякий раз, когда он пытался ухватиться за эти образы, когда он старался сфокусироваться на них, чтобы понять, что они значат, они рассыпались в прах, оставляя после себя лишь глухую, ноющую боль в груди. Это была боль потери — потери чего-то важного, чего-то, что он должен был помнить, но не мог. Алекс давно перестал задавать себе вопросы. Он просто существовал — день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Он научился не думать о том, что было до моста. Он научился не думать вообще. Это был ключ к выживанию. Если ты начинаешь думать, ты начинаешь чувствовать. Если ты начинаешь чувствовать, ты начинаешь страдать. А страдать было слишком больно. Лучше было просто быть. Просто дышать. Просто ждать, пока наступит следующий день. Алекс научился отключать свой разум, как выключают свет в комнате. Он мог смотреть на мир и не видеть его. Он мог слышать звуки и не слышать их. Это было похоже на погружение в мутную воду, где ничего не было видно и ничего не было слышно. Только тишина. И холод.

В углу его убежища лежал потёртый рюкзак — единственное имущество, которое он смог сохранить за всё время. Он нашёл его в том же мусорном баке, где нашёл куртку. Рюкзак был когда-то синим, но солнце и дожди выжгли его до бледно-голубого, почти серого цвета. Его лямки были потёрты, одна из них была надорвана и держалась на честном слове, но Алекс всё равно носил его с собой, куда бы ни шёл. Внутри рюкзака хранились его сокровища — вещи, которые он считал самыми важными для своего существования. Там была зажигалка, почти пустая. Он не курил, но зажигалка была нужна ему, чтобы разжигать маленькие костры из мусора, когда холод становился совсем невыносимым. Там был кусок мыла, завернутый в целлофановый пакет. Алекс старался мыться раз в неделю, когда находил укромное место у реки. Он знал, что запах может его выдать, и старался сохранять хотя бы видимость чистоты. Там лежали запасные носки — дырявые, но чистые. Алекс менял их каждые несколько дней, и это было его маленьким ритуалом, его способом сохранить человеческое достоинство. И консервный нож.

Алекс вытащил его сейчас, машинально провёл пальцем по холодному металлу. Этот жест, повторяемый постоянно, успокаивал его, как чётки у монаха. Консервный нож был старым, с зазубренным лезвием и деревянной рукояткой, которая потемнела от масла и грязи. Он знал каждую зазубрину на лезвии, каждый изгиб рукоятки. Он чувствовал его вес в своей руке, и это чувство было для него таким же родным, как ощущение собственного тела. С этим ножом он открыл тысячи банок — с тушёнкой, с фасолью, с супом, который продавался в дешёвых магазинах за несколько монет. Он знал, как нажимать на лезвие, чтобы оно не соскользнуло, как поворачивать ручку, чтобы крышка открывалась ровно. Он знал, что этот нож никогда не подведёт его, никогда не сломается, никогда не оставит без еды. Консервный нож был его верным спутником, его оружием, его инструментом выживания. Но он был и чем-то большим. Этот нож был единственной вещью, которая связывала его с миром людей. С миром, где еда продавалась в банках, которые можно им открыть, а не валялась в мусорных баках. С миром, где были деньги, магазины, дома, в которых можно было укрыться от холода. С миром, где существовали правила и порядок. Каждый раз, когда Алекс открывал очередную банку, он чувствовал себя частью этого мира. Он делал то же, что делали люди на своих кухнях. Он доставал еду из банки, чтобы съесть её. Это было простое действие, но оно напоминало ему о том, что он всё ещё человек. Что он всё ещё может делать человеческие вещи. И это знание было для него важнее, чем сама еда.

Алекс высунул голову из своего укрытия, щурясь от тусклого света. День только начинался, и свет пробивался сквозь пелену серых облаков, окрашивая мир в мутные, неопределённые тона. Сквозь завесу осеннего дождя, который стирал границы мира в мутное месиво из серого неба и чёрной воды, он разглядел набережную. Город жил своей жизнью — там, за пеленой дождя, где горели жёлтые окна и люди торопились по своим делам. Алекс видел их — маленькие фигурки в тёмных пальто, с зонтами, с сумками. Они шли по набережной, и их шаги были быстрыми, целеустремлёнными. У них были дела. У них были люди, которые их ждали. У них были тёплые дома, куда они могли вернуться. Они были живыми, настоящими, а здесь, под мостом, время застыло. Здесь была только вода, бетон и этот вечный, пронизывающий холод.

Алекс смотрел на них, и между ним и ними была стена — невидимая, но абсолютно непроницаемая. Он был по одну сторону, они — по другую. Он не мог пересечь эту стену, даже если бы захотел. Он был слишком слишком чужим. Они не смотрели на него. Они не видели его. Даже когда их взгляды скользили по нему, они не останавливались. Он был просто частью пейзажа, серым пятном на фоне серого города. И Алекс привык к этому. Он даже не обижался. Он понимал, что они правы — он действительно был частью пейзажа, неодушевлённым предметом, который не заслуживает внимания.

Алекс потёр руки, пытаясь вернуть им хоть какое-то тепло. Его пальцы были белыми, почти прозрачными, и они плохо его слушались. Он сжал их в кулаки, разжал, снова сжал. Движения были медленными, неуклюжими. Он чувствовал, как кровь с трудом пробивается к кончикам пальцев, как они немеют и теряют чувствительность. Он знал, что это опасно. Он знал, что если не разогреет руки, то может их потерять. Но холод был слишком сильным. Алекс смотрел на свои руки и вспоминал, какими они были раньше. Теперь они были похожи на руки мертвеца. Белые, безжизненные, с синими прожилками вен. Он поднёс их ко рту и подышал на них, но его дыхание было таким же холодным, как и воздух вокруг. Он не мог согреть себя. Он мог только ждать, пока станет теплее. Но становилось только холоднее.

Он знал, что если не встанет сейчас, если не заставит себя двигаться, то останется здесь навсегда. Это знание было старым, как мир. Алекс слышал о людях, которые замерзали в своих убежищах. Они засыпали и не просыпались. Это было легко — просто лечь и закрыть глаза. Просто перестать сопротивляться. Просто позволить холоду взять верх. Но Алекс не хотел умирать. По крайней мере, не сегодня. Он ещё не был готов. Было ещё слишком рано. Он должен был встать.

Ноги сами понесли его прочь из-под моста. Не затем, чтобы что-то найти — у него была еще одна консерва на день, а воды он мог напиться прямо из реки, если очень мучала жажда, — а затем, чтобы просто согреться и убедиться, что мир за пределами его картонной коробки всё ещё существует. Это была его ежедневная рутина. Он должен был выйти, пройти свой маршрут, увидеть людей, услышать звуки города, чтобы убедиться, что он всё ещё часть этого мира. Иногда, когда он сидел под мостом слишком долго, ему начинало казаться, что весь мир исчез. Что он остался один в своей картонной коробке, а вокруг только серая пустота. И ему нужно было выйти, чтобы развеять это наваждение. Чтобы увидеть, что мир всё ещё здесь, что люди всё ещё живут, что жизнь продолжается.

Алекс натянул капюшон так низко, что осталась лишь узкая щель для глаз. В этой щели виднелся кусочек серого неба и мокрый асфальт. Он побрёл вдоль парапета, держась поближе к его краю, чтобы его не замечали прохожие. Он знал, как нужно двигаться, чтобы стать невидимым. Нужно идти медленно, но уверенно, не суетиться, не оглядываться. Нужно смотреть вниз, чтобы никто не встретился с тобой взглядом. Нужно держаться на расстоянии, но не слишком далеко, чтобы не привлекать внимания. Это было целое искусство — искусство быть никем. Алекс освоил его в совершенстве. Он мог пройти сквозь толпу, и никто бы его не заметил. Он был призраком среди живых.

Он знал этот маршрут наизусть: от моста до старого рынка, потом через сквер, мимо стеклянной башни, к вокзалу, и обратно. Круг, который он наматывал день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Иногда он менял направление, но всегда возвращался к мосту — это было единственное место, которое он мог назвать домом. Этот маршрут был его расписанием, его картой, его жизнью. Он знал, что у старого рынка есть один мусорный бак, который всегда полон, потому что торговцы выбрасывают туда остатки не проданной пищи. Он знал, что у стеклянной башни есть скамейка, на которой можно посидеть, если очень устал. Он знал, что у вокзала есть тёплые трубы, к которым можно прижаться зимой, чтобы согреться. Он знал каждый угол, каждую улочку, каждый закоулок этого города. И всё равно он чувствовал себя чужим.

Утро было серым и холодным. Дождь моросил с постоянством, которое казалось бесконечным. Капли оседали на его лице, смешиваясь с потом и грязью. Алекс шёл, опустив голову, вглядываясь в асфальт под ногами. Он знал каждую трещину на этом пути, каждый люк, каждую лужу. Он мог пройти его с закрытыми глазами — и часто делал это, когда усталость становилась невыносимой, а глаза слипались от бессонницы. Он шёл, и его мысли были пустыми, как небо над головой. Иногда он останавливался у витрин магазинов и смотрел на своё отражение в стекле — на осунувшееся лицо, на впалые щёки, на глаза, которые смотрели на мир с пустым, безразличным выражением. Он не узнавал себя. Он видел чужого человека. Уставшего и больного. Он давно перестал чувствовать себя человеком.

Когда он проходил мимо продуктового магазина, его взгляд упал на витрину. За стеклом были разложены продукты — свежие фрукты, овощи, красивые упаковки с сыром и колбасой. Алекс почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он смотрел на еду, на эту красивую, яркую, недоступную еду, и внутри него поднималась волна голода. Но это был не просто голод. Это была зависть. Зависть к людям, которые могли войти в магазин, взять с полки эту еду и заплатить за неё. Зависть к тем, кто никогда не знал, что такое искать объедки в мусорных баках. Он стоял у витрины несколько минут, не в силах отвести взгляд. Потом он отвернулся и пошёл дальше. Он не должен был смотреть на это. Это причиняло боль.

На старом рынке было людно. Торговцы раскладывали товар, перекрикиваясь друг с другом, предлагая прохожим фрукты, овощи, дешёвую одежду. Алекс прошёл мимо, не поднимая головы. Он слышал их голоса, но не слушал их. Он знал, что здесь его не ждут. Здесь его знали как «того бомжа с моста» и старались не замечать. Иногда кто-то из сердобольных старушек протягивал ему булку или яблоко, но чаще всего его просто обходили стороной. Но сегодня на рынке случилось что-то необычное. Когда Алекс проходил мимо овощного лотка, он почувствовал, что кто-то смотрит на него. Он поднял голову и встретился взглядом с торговкой — пожилой женщиной с добрыми, но уставшими глазами. Она смотрела на него с сочувствием, и в её взгляде было что-то такое, что заставило Алекса замедлить шаг. Она ничего не сказала. Просто протянула ему руку, в которой лежало яблоко — красное, спелое, красивое. Алекс замер. Он не знал, что делать. Его рука сама потянулась к яблоку, пальцы сомкнулись вокруг тёплой, гладкой поверхности. Он хотел сказать «спасибо», но его голос не слушался. Он просто кивнул, сжал яблоко в руке и пошёл дальше. Он не съел его сразу. Он сжал яблоко в кулаке, чувствуя, как его тепло передаётся замёрзшей ладони. Это было как прикосновение к чему-то живому. Чему-то хорошему.

Он дошёл до сквера, когда дождь на мгновение ослаб. В просвете между тучами блеснула стеклянная башня — высокая, острая, как лезвие, воткнутое в небо. Алекс остановился, разглядывая её. В таких башнях жили люди в дорогих костюмах, люди, которые никогда не спали в картонных коробках и не знали, что такое просыпаться от того, что у тебя онемели пальцы ног. Алекс смотрел на башню, и внутри него поднималась странная смесь чувств. Это была смесь зависти, любопытства и лёгкой, почти неуловимой тоски. Он не знал, как называется это чувство, но оно было знакомо ему. Он чувствовал его каждый раз, когда видел что-то красивое и недоступное.

Он направился прямиком к этой башне. Ему нравилось наблюдать за живущими в ней людьми. Они пили кофе из модных бумажных стаканчиков, которые потом выбрасывали в мусорные баки. Рядом с входной группой стоял как раз такой бак — пухлый, переполненный, с бумажными стаканчиками из кофейни, которая находилась на первом этаже. От бака пахло не просто отбросами, а чем-то съестным — остатками сэндвичей, кофейной гущей, ещё тёплой выпечкой. Запах ударил в нос, и желудок Алекса болезненно сжался. Он подошёл к баку и заглянул внутрь. Там были пакеты, бумажные стаканчики, салфетки, обёртки от бутербродов. Он протянул руку и начал копаться в мусоре, разгребая пакеты в поисках чего-нибудь съестного. Его пальцы дрожали, и он сам не знал, от холода или от волнения. Он нашёл половинку сэндвича — всё ещё тёплую, с сыром и ветчиной. Он вытащил её и поднёс к носу, вдыхая запах хлеба и мяса. Голод был настолько сильным, что у него потемнело в глазах. Он впился зубами в сэндвич, жадно проглатывая кусок за куском, почти не жуя. Хлеб был немного влажным, а ветчина пахла мусором, но ему было всё равно. Он ел быстро, не обращая внимания на то, что крошки падают на его куртку, что пальцы испачканы в соусе. Он ел, потому что боялся, что кто-то отберёт у него эту еду. Что кто-то прогонит его. Он должен был съесть всё, пока его не заметили.

Он уже потянулся за вторым сэндвичем, как вдруг услышал звук подъезжающей машины. Это был не обычный автомобиль. Звук мотора был низким, бархатистым, ровным — он выдавал дорогую, мощную машину. Алекс замер. Его рука застыла над мусором, и он медленно поднял голову.

Прямо перед ним, у входа в стеклянную башню, остановился чёрный седан. Он был длинным, блестящим, идеально чистым. Капли дождя скатывались по его бокам, не оставляя следов, как будто он был покрыт невидимым слоем, отталкивающим воду. Алекс смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Он видел такие машины только на картинках в журналах. Он никогда не видел их вживую. Тем более так близко.

Дверь открылась. Алекс перестал дышать. Он смотрел, как из салона выходит мужчина. Сначала он увидел ногу — обутую в идеально чистый, чёрный ботинок. Потом тело, облачённое в тёмное пальто из плотной шерсти. И наконец лицо. Когда он увидел это лицо, у него остановилось сердце. Потом забилось снова, но в десять раз быстрее.

Мужчина был точной копией его самого.

Те же глаза — серые, с тяжёлыми веками, та же линия скул, тот же изгиб бровей, тот же рост. Те же черты. То же лицо. Но этот человек был другим. Он был ухоженным. Идеально выбритым. Его волосы были уложены аккуратно, и на них не было ни одной пылинки. На нём было пальто из такой тёмной шерсти, что она почти не отражала свет — плотное, дорогое, сидящее по фигуре с идеальной, выверенной посадкой. Под пальто виднелся край белой рубашки и тёмный галстук, завязанный идеальным узлом. На запястье блеснули часы с металлическим браслетом — они стоили больше, чем весь сквер со всеми его скамейками, фонарями и вытоптанными газонами. От мужчины пахло дорогим парфюмом — с нотками коньяка и дерева. Этот запах смешивался с сыростью осеннего дня, с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов, создавая странный, почти нереальный контраст.

Алекс стоял у мусорного бака, грязный, мокрый, воняющий отбросами, с остатками сэндвича в руке. А перед ним стоял человек, который выглядел так, будто сошёл с обложки глянцевого журнала. И этот человек был его точной копией. Алекс смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Он инстинктивно потёр лицо, словно пытаясь стереть с себя грязь. Но его руки были такими же грязными, как и всё остальное. Он чувствовал себя жалким, ничтожным, маленьким.

Мужчина держал у уха телефон и улыбался — легко, уверенно, с той снисходительной грацией, какая бывает только у людей, ни в чём не нуждающихся. Эта улыбка резанула Алекса по глазам, как нож. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Пальцы у него дрожали, но уже не от холода.

«Привет, София, — сказал мужчина, и голос его, низкий и чуть хрипловатый, ударил Алекса в грудь. Это был его собственный голос. Только чистый, без простудной хрипоты и уличной грязи. — Как там твой мини-уикенд? Отлично, развлекайся. Да, я скучаю. Увидимся, когда вернёшься».

Он смеялся, говорил легко, ступал по мокрому асфальту в ботинках, которые, казалось, вообще не касались луж. Когда он шагнул в воду, подошвы остались идеально сухими. Алекс заметил это с какой-то болезненной, почти маниакальной чёткостью. Он смотрел, как этот человек — его двойник — идёт к стеклянным дверям, как два здоровых парня в чёрном, стоящих у входа, почтительно склоняют головы и распахивают перед ним двери. Мужчина скрылся за ними, как исчезает сюжет, когда опускается занавес.