Романовские рассказы

Агафья открыла рот и закрыла.

Это был простой вопрос. Она не ожидала его — именно потому, что он был простой. До или после? Раньше она об этом не думала. Степан был здесь, в то лето, когда все случилось. Это казалось само собой понятным — в то лето, значит, тогда же, значит, в то время.

Но до или после?

— Я... — начала она.

— Не торопись, — сказал Ленков.

Она думала. По-настоящему думала — он видел, как что-то движется в ее лице, как она перебирает, сопоставляет. Пугачевцы пришли в середине августа. Она дала им хлеба. Они уехали. А Степан — Степан был когда?

— Не помню, — сказала она наконец. Тихо, почти удивленно. — Не знаю, до или после.

Ленков кивнул.

— Это я тоже запишу.

Вышел.

Сел в возок. Велел трогать. Лошадь пошла по накатанной зимней дороге, полозья скрипели по мерзлому снегу.

Он думал о показаниях Агафьи. Она была честным свидетелем — пожалуй, честнее многих других, кого он расспрашивал. Она помнила подробность — руки в рассоле, вошел Степан, неловко было. Такие подробности не выдумывают. Степан действительно был в Солонцовой в то лето.

Но когда именно — этого она не знала. И теперь, после его вопроса, понимала, что не знает.

До прихода пугачевцев или после — это могло означать все что угодно. Если до — Степан просто заезжал к соседям по обычному делу, и это ничего не значит. Если после — тоже ничего не значит, потому что люди продолжали жить и ездить друг к другу и после смуты. А если в тот самый день или около него — то это еще ничего не доказывает, потому что быть в соседней деревне не значит быть с бунтовщиками.

Показания Агафьи не помогали делу. Но и не вредили Степану — они просто добавляли в картину еще один слой неопределенности, которой и без того было достаточно.

Ленков смотрел на белое поле за окном возка. До следующей деревни было верст восемь. Там его ждали другие люди с другими смутными воспоминаниями о страшном лете, которое теперь отделяло от них полгода зимы и которое все помнили по-разному.

Он подумал об Агафье — о том, как она осеклась на простом вопросе. До или после. Она была уверена в своей памяти — уверена до той секунды, пока он не спросил. И вот эта уверенность оказалась меньше, чем казалась.

Он запишет все как есть. Это его работа.

***

Агафья долго стояла у окна после его отъезда.

Смотрела, как возок скрывается за поворотом дороги, за белыми полями, за голыми февральскими деревьями.

До или после?

Она вернулась к столу, взяла что-то в руки и поставила обратно, не понимая зачем.

Степан был здесь в то лето. Это она знала твердо. Руки в рассоле, он на пороге, муж с ним говорил. Все правда, все так и было. Только вот когда это было — до того дня, когда верховые попросили хлеба, или после? Или совсем в другое время, просто в то же лето?

Она не знала.

И самое странное — до приезда этого молодого чиновника она была уверена, что знает.

V.

Дело о пугачевских пособниках по Михайловской слободе и окрестным деревням тянулось еще года полтора.

Сначала им занимался секретарь Воронин — человек аккуратный, въедливый, с мелким почерком и привычкой все записывать в троекратном повторе. Он вызывал свидетелей, составлял протоколы, сшивал бумаги в папки с суровой нитью. Папок набралось восемь. Он верил, что порядок победит неразбериху — нужно только не торопиться и все записывать.

Потом Воронина перевели в другой уезд. Дело передали подьячему Семенову, который смотрел на бумаги с нескрываемой тоской и при первой возможности откладывал их в сторону. При нем несколько свидетелей умерли — своей смертью, от хворей и старости — и их показания повисли в воздухе, некому было ни подтвердить, ни опровергнуть. Двое из обвиняемых тоже умерли, не дождавшись приговора. Семенов вычеркнул их из списка с облегчением.

Потом пришел новый исправник — молодой, присланный из губернии, с другими заботами и другими бумагами. Он посмотрел на восемь папок, спросил у Семенова, что с этим делать. Семенов пожал плечами. Исправник велел подождать. Потом велел подождать еще. Потом однажды утром сложил все в дальний ящик стола и занялся недоимками, которые были делом срочным, понятным и куда более насущным.

Про пугачевщину в присутствии старались не говорить. Время было другое. Государыня желала, чтобы смутное время забылось — и оно забывалось, охотно и быстро, как забывается все, что слишком страшно помнить.

Некоторых из списка все же сослали. Троих или четверых — тех, на кого показаний набралось достаточно, или тех, за кем не было никого, кто мог бы замолвить слово или дать мзду в нужном месте. Их увезли осенью, в телеге, под конвоем двух солдат. Деревня смотрела молча. Бабы плакали — тихо, не в голос. Мужики стояли у плетней и смотрели в землю.

Остальные имена растворились. Кто-то из свидетелей взял слова обратно — говорил, запамятовал, попутал с другим. Кто-то вовсе не явился на повторный допрос — сослался на хворь, на дальнюю дорогу, на недоимки. Документы терялись — где-то при передаче от Воронина к Семенову, где-то в сыром архивном чулане, где мыши грызли бумагу без разбора. Противоречия в показаниях множились и запутывались так, что концов уже было не найти.

И было еще кое-что — негласное, но всем понятное: общее желание забыть. Не из доброты и не из милосердия — просто из усталости. Пугачевщина прошла, бунт подавлен, главарь колесован. Что толку ворошить — кто там кому хлеб давал, кто лошадь отдал, кто шапку снял перед самозванцем. Все давали, все снимали. Это было время, когда иначе нельзя было.

Имя Степана из Крестовой больше не всплывало.

Он сам этого не сразу понял. Первые месяцы ждал — каждый раз, когда в деревню въезжал чужой, сжималось что-то внутри, холодело под ребрами. Каждый раз, когда кто-то из мужиков смотрел на него чуть дольше обычного или замолкал при его приближении — думал: знает, донесет или уже донес.

Но проходил день, потом другой, потом неделя — и ничего. Чужие въезжали по своим делам и уезжали. Мужики молчали по той же причине, по которой все молчали, — незачем было говорить. Степан понял постепенно, что дело его кончилось не потому, что его оправдали, и не потому, что забыли — а просто потому, что все утонуло в том медленном болоте, которое затягивало все, что туда попадало.

Это было странное чувство.

Он женился на Марфе через два года после пугачевщины.

Марфа была дочерью кузнеца Ефима — крепкая, молчаливая, с тяжелыми руками и ровным нравом. Красивой ее не называли, но и некрасивой тоже. Степан посватался без долгих раздумий — Ефим был человеком уважаемым, приданое было скромным, но честным, а Марфа смотрела без лишних вопросов. Это Степану нравилось.

Она и правда лишних вопросов не задавала. Про следствие не спрашивала — может, слышала что-то, может, нет. Степан не говорил, она не спрашивала. Так и повелось.

Жили ладно — не богато, но крепко. Родилось четверо: Иван, Никитка, Федор и Лешка. Степан этим дорожил — молча, по-своему, не умея говорить о таких вещах вслух.

Хозяйство он держал в порядке. Оброк платил без задержки — в этом был почти суеверен, как будто исправная уплата оброка была чем-то вроде договора: я свое даю, вы меня не трогаете. Пил в меру — не из слабости к трезвости, а просто знал себя: выпив лишнего, начинал говорить больше, чем надо. Этого он не хотел.

В церковь ходил исправно. Стоял, как все, крестился в нужных местах, слушал службу с тем выражением, которое принято на службе. Что думал при этом — неизвестно. Священник о нем отзывался хорошо: смирный прихожанин, грехов явных не имеет, оброк платит.

По ночам первые года три снилось разное.

Снился офицер, которого вели через деревню со связанными руками — молодой, в разорванном мундире, с запекшейся кровью под ухом. Снился конский топот. Снились голоса снаружи, под окном, и Степан просыпался, садился на постели, слушал. За окном была ночь, деревня, тишина.

Марфа не просыпалась — спала крепко. А если и просыпалась, то не подавала виду. Степан не знал этого.

Потом сны стали реже. Потом почти пропали. Только иногда — когда лаяли собаки не своим голосом, тем дальним, беспокойным лаем, который бывает перед чьим-то приездом, — что-то сжималось внутри по старой памяти. Но он уже умел этого не замечать.

В старости он стал молчаливее, чем в молодости, хотя и тогда не был говорлив. Сидел вечерами на завалинке, смотрел на деревню — на пыльную улицу, на плетни, на баб у колодца, на ребятишек, гоняющих кур. Все это было его — не в том смысле, что принадлежало ему, а в том, что он был частью этого, и оно — частью него.

Внуки крутились рядом. Спрашивали про пугачевщину — дети всегда спрашивают про страшное, им интересно страшное.

Степан отвечал коротко.

— Страшное было время, — говорил он. — Богом отведенное.

— А ты видел Пугачева, деда?

— Нет, — говорил Степан.

Это была правда. Он его не видел.

Больше они не спрашивали — что-то в его голосе, в том, как он произносил это «нет», не располагало к дальнейшим расспросам. Внуки убегали. Степан смотрел им вслед.

Солнце садилось за деревней. Где-то мычала корова. Пахло пылью и вечером.

Степан сидел и молчал. Ему было о чем молчать.

VI.

На кладбище после похорон старики еще немного постояли. Разговор о списке угас сам собой — никто ничего не знал наверняка, и спорить было не о чем.

— Бог уберег, — повторил Кузьма, будто подводя черту.

— Бог уберег, — согласился дед Пахом.

Молодой Василий хотел еще спросить, но посмотрел на усталые лица стариков и промолчал.

Пошли на поминки.

***

Тем же вечером, за триста верст от Крестовой, в небольшом городке, старый отставной солдат по имени Никифор Жуков сидел у печи и грел больные ноги. Ему было под шестьдесят; он давно вышел в отставку, обзавелся огородом и маленьким домом. Иногда по ночам ему снилась степь и серое утреннее небо, и он просыпался с неприятным ощущением чего-то невысказанного.

Он вспомнил тот рапорт. Бывало с ним это — накатывало без причины. Разбойники, написал он тогда. Шесть человек, вооруженные. Ни один не поверил по-настоящему, но никто и не проверял — своих хлопот хватало.

Что было в тех бумагах — он уже не помнил. Имена какие-то. Деревни.

Он подбросил полено в печь и пошел спать.

***

В другой стороне, в большом селе у реки, немолодой уже мужик Алексей — тот самый Алешка, выросший и заматеревший — возвращался с базара. Жена что-то рассказывала про соседей, он кивал невпопад и думал о своем.

Почему-то вспомнились бумаги с красными печатями. Давно это было — он и лет-то своих тогдашних не мог вспомнить. Разжег ими костер. Еще смешно казалось: важные, наверное, бумаги, а он их — в огонь.

Усмехнулся про себя и забыл снова.

***

В Солонцовой старая уже Агафья Тимофеевна долго не могла заснуть. Что-то ее беспокоило — какой-то давний осколок памяти, который вдруг зашевелился без видимой причины.

Она вспомнила следователя с обмороженными щеками. Вспомнила, что говорила ему про Степана. Что видела его в то время.

А в какое время видела?

Она лежала в темноте и пыталась распутать нити давних воспоминаний. Огурцы квасила. Когда квасила? Это ведь конец лета, начало осени. А смута — смута была позже, кажется. Или раньше? Нет, кажется, позже. Или она перепутала?

Агафья вздохнула, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Степан-то уже умер. Какая теперь разница?

***

На кладбище в Крестовой свежий холм чернел среди снежных заносов. Крест стоял прямо. Мерзлая земля плотно легла на гроб.

Молодой Василий, уходя с кладбища, сказал своему приятелю:

— Повезло деду Степану. Просто повезло, что не тронули.

— Повезло, — согласился приятель.

Ветер шел низом по полю, шевелил сухие стебли.

Где-то в степи, в старой земле, лежали, быть может, последние обрывки бумаги с выцветшими буквами. Или давно истлели — кто знает.

Никто не знал. Никто никогда не узнает.

Жизнь человека держится на таких вещах, о которых он сам не догадывается. На чужом страхе. На детском незнании. На неточности памяти, которая путает числа.

Держится — и не падает.