Страсть за решёткой. Только для взрослых 18+

Тихо, но отчётливо, она прошептала в ответ:

— Ты не сможешь привязать меня к себе навечно… я - независимая личность… и никому не принадлежу…

Её глаза горели вызовом. Взгляд, полный презрения и ненависти, пытался прожечь его насквозь.

Он, в свою очередь, не отрывал от неё своих пронзительных гетерохромных глаз. Эти глаза гипнотизировали, опутывали её волю. Он видел её страх и ярость, но не отступал.

Все чувства Ротвейлера обострились до предела, кровь бурлила в венах обжигая каждую клетку, а её дерзкие слова пронзали его в самое сердце.

«Никому не принадлежу…», — эхом пронеслось у него в голове.

Это звучало как вызов, как объявление войны. Войны, которую он не мог проиграть. Он не позволит ей вырваться. Диана - его наваждение, его одержимость, его слабость и его сила. Он чувствовал её кожей, дышал ею, жил ею. Мысль о том, что она может ускользнуть, сводила его с ума.

Он наклонился к ней, ощущая тепло её дыхания на своём лице. Запах её кожи, такой знакомый и желанный, ударил в голову, вызывая головокружение.

Он коснулся её губ своими, нежно, почти невесомо. Это был не поцелуй страсти, а скорее жест присвоения, обещание грядущего.

— Я накажу тебя за непослушание, Диана, если ты ещё хоть раз попробуешь сбежать, — прошептал он, ощущая, как её тело напряглось под его почти неуловимым прикосновением. Голос был тихим, вкрадчивым, но в нём звучала сталь и непоколебимая решимость.

Диана вспыхнула.

— Ты не посмеешь наказывать меня! — прошипела она, её глаза метали молнии. Ярость, клокотавшая в ней, была почти осязаемой.

Он усмехнулся, проведя костяшкой пальца по её алеющей щеке. Этот жест был одновременно нежным и угрожающим.

— Не волнуйся, моя девочка. Я не причиню вреда ни тебе, ни нашему ребёнку. Но ты будешь наказана. Ты решила быть моей непослушной девочкой, значит, должна знать, что за побег, за дерзкое неповиновение нужно платить.

Он провёл большим пальцем по её нижней губе, оттягивая вниз податливую плоть. Этот маленький, намеренный жест был полон власти и контроля, словно говорящий: «Ты — моя».

Диана отшатнулась от него, бросив на него испепеляющий взгляд своих зелёных глаз. Она вскинула голову и, собравшись с духом, обратилась к врачу. Во взгляде её не было и следа робости, только сталь и решимость.

— Вы знаете, что я пленница в его доме? — голос на мгновение дрогнул, выдавая её напряжение, но она тут же взяла себя в руки, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Вы знаете, что он похитил меня? И если у вас есть хоть капля совести, вы обратитесь в полицию…

Диана выдержала взгляд врача, надеясь увидеть хоть какое-то сочувствие. Но врач лишь перевела взгляд на Ротвейлера, ожидая его реакции. Он едва заметно кивнул ей в ответ, давая понять, что её действия находятся под его контролем.

Ротвейлер наклонился к Диане и, обхватив её лицо ладонями, нежно поцеловал в лоб. Он говорил мягко, заботливо, словно успокаивая ребёнка:

— Ты просто сильно перенервничала, милая. Это нормально. Всякое бывает.

Закончив фразу, он наклонился ещё ниже, к её уху, и прошептал так, чтобы слышала только она:

— Можешь не стараться, мой волчонок. Никто не спасёт тебя от меня. Я - твоя судьба, твоё будущее. Теперь, когда ты носишь под сердцем моего ребёнка, я в ответе за тебя. Я буду твоим мужем, хочешь ты этого или нет. Мы связаны навсегда, Диана. Так что прекрати сопротивляться.

Закончив шёпот, он отодвинулся и посмотрел на неё с нескрываемым удовольствием. Её бунтарство забавляло его и одновременно разжигало его болезненную страсть.

Врач, словно ждала этой реплики, тут же поспешила вмешаться, стараясь разрядить обстановку:

— Ну что вы, Диана, право слово! У вас сейчас гормоны бушуют, беременность… Это совершенно нормально, что вы немного взволнованы и говорите такие вещи. Всё в порядке, вам просто нужен отдых и покой. И вам, — обратилась она к Ротвейлеру, — тоже стоит немного успокоиться. Сейчас главное - здоровье Дианы и ребёнка.

Она говорила быстро, стараясь убедить их обоих, и, казалось, больше всего боялась вызвать недовольство Ротвейлера. Он же отреагировал на её слова снисходительной улыбкой. Его забавляла и её реакция, и бунтарство Дианы.

— Конечно, — ответил Ротвейлер врачу, сохраняя спокойный тон, — вы абсолютно правы. Диана просто устала. Ей нужен отдых. Мы сделаем всё, чтобы она чувствовала себя хорошо.

Диана сидела на кушетке, обескуражено наблюдая за спектаклем, разыгравшимся перед ней. Фарс с врачом, уверенность Ротвейлера, что он держит ситуацию под контролем… Она была в шоке, но в голове промелькнула горькая мысль. Неужели она действительно думала, что сможет сбежать?

Перехитрить того, кто уже объявил её своей?

Самообвинение сдавило горло. Он не просто решил, он был уверен, что она - его будущая жена. И разве не она позволила ему это? Отдавалась ему со всей страстью, в каждой клетке тела откликаясь на его прикосновения. Он буквально изливался в неё, заполняя её своей спермой раз за разом, и она возбуждалась от этого. Неужели она всерьёз верила, что его сперма не достигнет цели?

Ирония заключалась в том, что о предохранении она вспомнила слишком поздно. А ведь он с самого начала не скрывал своих намерений, твердил, что она принадлежит ему, что он никогда её не отпустит… А она наивно надеялась, что пронесёт.

Да, конечно, "пронесёт", когда она родит его ребёнка, возможно, даже не одного, пока его жажда обладания не утихнет. И ведь она сама это позволила! Все её нынешние попытки сопротивления казались жалкими, детскими играми.

И самое ужасное - вместо того, чтобы презирать своего похитителя, ненавидеть его прикосновения, как и подобает похищенной жертве, она… наслаждалась ими. Нет, конечно, она презирала его… Но стоило ему коснуться её… и она переставала быть собой. Растворялась в нём. Когда она успела пасть так низко?

Раньше она искренне верила, что фригидна, неспособна испытывать… Но Ротвейлер оказался настоящим дьяволом.

С трудом взяв себя в руки, она постаралась придать голосу спокойствие, хотя внутри всё клокотало от негодования. Глубоко вдохнув, она спросила, стараясь смотреть прямо в глаза врачу:

— Что ж… я могу раздеваться для осмотра?

Врач, облегчённо выдохнув, засуетилась.

— Да, конечно, конечно, дорогая. Вон там ширма, можете раздеваться до нижнего белья, — она указала на небольшой уголок в фургоне.

Глава 14

Диана, гордо вскинув голову, вскочила с кушетки и направилась за ширму. Каждый её шаг был наполнен решимостью, но под этой маской железной воли билось испуганное сердце. Кожа горела, чувствуя на себе прожигающий взгляд Ротвейлера. Он словно сканировал её, проникая в самые сокровенные уголки её души.

Мельком взглянув в его глаза, она увидела то, что заставляло её кровь кипеть, а сердце отдавалось в висках оглушительным стуком. Это было желание, неукротимое, всепоглощающее. Не только физическое, но и какое-то первобытное, на каком-то тёмном, духовном уровне. Он словно не просто хотел её как женщину, как мать своего ребёнка, он хотел, чтобы она растворилась в нём, чтобы она стала частью его, неразрывным целым. Поглотить её, сожрать до основания её существа.

Всё внутри Дианы взбунтовалось против этого взгляда, против этой невыносимой власти. Но что-то тёмное, опасное, вопреки её воле, снова пробуждалось в ней. Искушение слиться с этой тёмной силой, исходящей от него, становилось невыносимым. Она раз за разом предавала себя и всякий здравый смысл, стоило ему вот так на неё посмотреть. Зубы непроизвольно стиснулись, а в горле пересохло.

Собрав всю свою ненависть и волю в кулак, она отбросила эти мысли, хватит это терпеть! И под этим испепеляющим взглядом, она скрылась за ширмой, демонстративно отдёрнув шторку с яростью, вкладывая в этот жест всю свою злость и отчаяние. Последнее, что она увидела, как уголки его губ приподнялись в едва заметной, снисходительной усмешке. Он знал, что она чувствует. Он наслаждался своей властью над ней. Дьявол.

За ширмой, в тесном убежище, куда не проникал его прожигающий взгляд, Диана ощутила короткую передышку. Руки дрожали так сильно, что снять свитер казалось огромным испытанием. Диана вспыхнула от новой волны ярости и сорвав его с себя одним резким движением, швырнула его на табурет в углу. Затем пришла очередь юбки, и вот уже ткань безвольно скользнула вниз, обнажая дрожащие ноги. Колготки, ставшие символом её уязвимости, были сброшены с такой же яростью.

Воспоминания обрушились лавиной, сметая все попытки сосредоточиться. Час назад… он одевал её. Ротвейлер. Его движения были осторожны, почти нежны, но в каждом прикосновении ощущалась неукротимая сила.

И этот взгляд… смесь заботы, желания, одержимости и властности, словно он лепил её, как скульптор, создавая свой идеальный образ. Горячее возбуждение проступило между бёдер, вызвав мгновенный дискомфорт и смущение. Диана вздрогнула, закусив губу до крови, чтобы не застонать от досады на себя.

«Хватит… прекрати о нём так думать», — молила она себя, но тщетно.

В памяти вспыхивали картины их близости, каждая доводящая её до безумия. Его руки, скользящие по её коже, губы, терзающие её с неистовой страстью, настойчивость, не оставляющая ей и шанса на сопротивление, всепоглощающее удовольствие, жаркие проникновения, и её беспомощность перед этой дикой, первобытной связью. Она помнила, как теряла себя, как отдавалась на волю этой тёмной силе, исходящей от него.

Оставшись в одном белье, Диана подошла к тусклому зеркалу, висевшему на стенке фургона. Она ожидала увидеть измученную, сломленную пленницу, но увидела нечто иное. Её грудь становилась пышнее и соблазнительнее. Беременность, подарок и проклятие одновременно, преображала её тело, придавая ему свежесть и округлость. Он позаботился о том, чтобы она оставалась здоровой, сильной, способной выносить его ребёнка.

«Идеальная инкубаторская машина, — злобно пронеслось в её голове. — Здоровая, крепкая, красивая, без единой заусенки. Всё просчитано, как всегда. Никакой спонтанности, ни капли! Даже его внезапные порывы гнева, его якобы неконтролируемые чувства - всё это часть его чёртовой стратегии. Он же Ротвейлер, в конце концов, - безжалостная машина для достижения цели. И я - его очередная победа, важный трофей, который он будет холить и лелеять, пока не добьётся своего. А потом… что потом? Неужели он думает, что я позволю ему собой распоряжаться? Что я просто стану красивой куклой в его руках? Никогда!»

В зелёных глазах, как и прежде, вспыхнул огонь бунта. Она не позволит ему помыкать ею, как марионеткой. Провались всё к чёртовой матери! Она вырвется из-под его контроля, докажет ему, что она не сломлена, что внутри неё горит пламя, которое он не сможет погасить. Она будет бороться за свою свободу, за право самой распоряжаться своим телом, своей жизнью. И пусть сейчас в её чреве рос плод от этого человека, этого мучителя и соблазнителя, она не позволит ему поработить себя.

Собрав остатки воли в кулак, Диана выпрямилась, как стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. Больше никаких слабостей, никаких минут отчаяния. Только сталь и решимость. Она выйдет отсюда другой, закалённой решимостью и непокорённой. И этот дьявол ещё пожалеет, что посмел посягнуть на её свободу.

Выйдя из-за ширмы, Диана тут же наткнулась на его взгляд. Он словно ласкал кожу, проникая вглубь, обжигая каждым прикосновением. Диана отчаянно старалась не думать о нём, отгородиться от этого всепоглощающего чувства, но тщетно. Он был здесь, рядом, и его присутствие ощущалось каждой клеточкой тела.

Врач жестом пригласила её подойти ближе, и под их пристальными взглядами Диана нехотя подчинилась, застыв в нерешительности.

Даже не взглянув на неё она с профессиональной бесстрастностью вооружилась холодным металлическим циркулем, и принялась вымерять ширину бёдер Дианы. Ледяное прикосновение металла к коже вызвало неприятную дрожь.

Закончив осмотр, врач удовлетворённо кивнула, поворачиваясь к Ротвейлеру с выражением хорошо выполненной работы. Словно Диана и не стояла здесь вовсе, а была лишь неодушевлённым предметом.

— Бёдра достаточно широкие, — прозвучал её вердикт, — тело идеально приспособлено для рождения ребёнка.

Удовлетворение в голосе врача было почти осязаемым. Ротвейлер откинулся на спинку стула, и Диана уловила в его взгляде отблеск триумфа. Раздражение волной прокатилось по её телу. Он смотрел на неё, как на племенную кобылу, предназначенную для продолжения его рода.

Внезапно Ротвейлер нарушил молчание, и в его голосе отчётливо прозвучала тень тревоги.

— Диане часто плохо, её тошнит. Это нормально?

Вопрос был адресован врачу, но его глаза были прикованы к Диане. Она подняла взгляд и встретилась с его взглядом.

В глубине этой гетерохромной бездны она увидела проблеск - подлинное беспокойство. Вероятно, этот осмотр был не просто формальностью, а искренней попыткой убедиться, что с ней и их ребёнком всё в порядке.

Но Диане было всё равно, что он чувствует. Все его действия совершались против её воли, хоть… она не могла отрицать, что они приносили удовольствие ей самой, особенно этот чёртов секс, он был... дьявольски хорош, и это бесило её до безумия.

Но всё же, он никогда не спрашивал, он просто брал и всё. Так пусть теперь терзается тем, что его ребёнок терзает её тело. Хоть где-то пусть его мучает совесть.

Врач, словно почувствовав повисшее напряжение, поспешила успокоить его:

— В первые несколько месяцев такое бывает, это абсолютно нормально. Особенно учитывая, что у Дианы и ребёнка может быть резус-конфликт. Это усиливает ощущение дискомфорта. Но не беспокойтесь, мы будем это контролировать.

Диана скривилась. Конечно, они будут "контролировать". Каждое её движение, каждое её слово, каждую её мысль. Они превратят её жизнь в стерильную лабораторию, где она - лишь подопытный кролик в их безумном эксперименте.

Несмотря на абсурдность ситуации Диана не позволила себе показать ни страха, ни слабости, лишь ледяное безразличие на лице.

Врач тем временем ловко орудовала шприцем, готовясь взять кровь на анализ ХГЧ. Диана старалась сосредоточиться на мелькании белого халата, на холодной стали иглы, приближающейся к её руке.

Но Ротвейлер не давал ей отвлечься. Его взгляд прожигал её насквозь, как рентген. Она чувствовала его внимание, как прикосновение его кожи к её коже, обжигающее, властное.

Игла вонзилась в вену, и Диана вздрогнула. Не от боли, а от осознания собственной беспомощности. Она была пленницей, запертой не только в этом фургоне, но и в его взгляде, в его желании.

Врач, закончив забор крови, наклеила пластырь и, окинув Диану беглым взглядом, сдержанно кивнула.

— Всё в порядке, Диана. Анализы возьмём, результат сообщим позже. А теперь нужно провести осмотр и взять мазок.

Диана похолодела. Осмотр… Мазок… Эти слова прозвучали эхом в её голове. Она почувствовала, как краска приливает к лицу, а внизу живота вспыхивает неприятное, липкое волнение. Она снова почувствовала себя беззащитной и уязвимой.

Собравшись с духом, Диана выдавила из себя хриплый вопрос:

— Обязательно… чтобы он был здесь?

Голос дрогнул, выдавая её смятение. Она понимала, что это глупо. Ротвейлер видел её обнажённой, касался её, проникал в неё. Но всё это происходило в другой обстановке, в пылу страсти, под натиском их общего желания.

А сейчас… здесь, в этом стерильном фургоне, под ярким светом ламп, она чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, как подопытное животное. Желание остаться наедине с врачом, хоть ненадолго, казалось спасением.

Врач, словно не услышав её вопроса, жестом указала на небольшую ширму в углу фургона.

— Приготовьтесь к осмотру, пожалуйста. Раздевайтесь ниже пояса и занимайте место в гинекологическом кресле.

Она говорила ровным, безучастным тоном, словно повторяла заученную фразу.

Диана ощутила, как в груди поднимается волна отчаяния. Она попыталась ещё раз, с отчаянной надеждой в голосе:

— Может быть… вы могли бы попросить его выйти? Хотя бы на время осмотра…

Врач, не поднимая глаз, отмахнулась:

— Это стандартная процедура. Не стоит беспокоиться.

Диана почувствовала, как внутри всё обрывается. Бесполезно. Она была в ловушке.

С тяжёлым сердцем она отвернулась к ширме, ощущая спиной прожигающий взгляд Ротвейлера. Руки дрожали, когда она пыталась снять с себя кружевные трусики.

«Хватит… перестань дрожать, соберись,» — мысленно приказывала себе Диана, но тело жило своей жизнью, не подчиняясь её воле.

Она стащила трусики, ткань бесцеремонно скользнула вниз, оставляя её совершенно беззащитной под их взглядами. Она ощущала как воздух обволакивает её ноги и голые участки кожи.

Диана задержала дыхание, стараясь не смотреть на Ротвейлера. Внутри бушевала буря, смешиваясь из ярости, стыда и бессилия.

С трудом переставляя ноги, она приблизилась к гинекологическому креслу. Холодное, жёсткое сиденье вызвало неприятную дрожь. Она сглотнула пересохший комок в горле и, собрав остатки воли в кулак, уселась в кресло, разводя колени, подчиняясь чужой воле.

Диана зажмурилась, когда врач включила яркую лампу, направляя свет прямо на её интимную зону. Металлический блеск гинекологического зеркала усилил её смущение. Она чувствовала себя, уязвимой, словно её вывернули наизнанку, чтобы каждый мог изучить. Холодный металл коснулся её, вызывая непроизвольную дрожь. Врач, казалось, не замечала её дискомфорта, методично осматривая её внутренние органы.

— Шейка матки в идеальном состоянии, — прозвучал её бесстрастный голос. — Никаких признаков эрозии или воспаления. Всё отлично подготовлено к беременности.

Диане хотелось провалиться сквозь землю. Она чувствовала себя не "отлично подготовленной к беременности", а пленницей в клетке, предназначенной для вынашивания ребёнка.

Врач продолжала осмотр, задавая вопросы, словно читала список.

— Это ведь первая беременность?

Диана сглотнула, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Д-да, первая.

В этот момент её взгляд случайно встретился с его. Он стоял в стороне, облокотившись на стену фургона, и смотрел на неё. В его гетерохромных глазах - одном пронзительно голубом, другом янтарно-карем - бушевал целый мир.

Она увидела в них беспокойство, странную, нежную заботу, словно он боялся, что ей причиняют боль. Но сквозь эту завесу пробивался и другой взгляд - прожигающий, клеймящий, присваивающий. Он смотрел на неё как на свою собственность, как на сокровище, которое он никому не отдаст. В этом взгляде была одержимость, неукротимая сила, готовая смести все преграды на пути к её обладанию.

Диана затрепетала. Невольно. Она не понимала, почему. Он уже говорил ей о своей одержимости, о том, что она - его наваждение. Это не было любовью, в нормальном понимании этого слова. Но когда он смотрел на неё так, ей казалось… что это нечто большее, чем любовь. Что-то первобытное, дикое, совершенно неконтролируемое.

Она постаралась отвести глаза, чтобы не думать об этом. Стоит ей войти в этот омут, и она там утонет, растворяясь в нём и забывая, кто она и что он сделал с ней.

Ротвейлер внезапно подал голос, нарушая тишину:

— И не последняя, Диана…

Его слова прозвучали как обещание и как угроза одновременно. Диана почувствовала, как её сердце бешено заколотилось. Она уже знала, что он имел в виду, и ей стало страшно.

Врач с профессиональным видом произнесла:

— Если первые роды пройдут без осложнений и естественным путём, а ваше здоровье будет в порядке, то следующая беременность может наступить довольно скоро и не повлияет на ваше здоровье. Тем более, вы очень молоды. Сколько вам лет?

Диана с трудом выдавила из себя:

— Девятнадцать… Скоро двадцать, в марте.

Врач закончила осмотр, убрала гинекологическое зеркало и, ничего не сказав, сняла перчатки. Диана почувствовала облегчение, смешанное с разочарованием. Осмотр окончен, но ощущение униженности не отпускало.

Слова о возрасте словно застыли в воздухе. Диана вдруг ощутила себя ещё более юной и беззащитной под этим пристальным взглядом. Двадцать лет. Она только начинала жить. И вот, она уже связана по рукам и ногам, беременная от человека, который одержим ею. И самое ужасное, этот человек одновременно пугал и притягивал.

Глава 15

Диана захотела уже подняться с гинекологического кресла, почувствовав обманчивое облегчение, как врач настойчиво прервала её движение.

— Минутку, Диана, я ещё не взяла мазок для анализа. Перчатки я снимаю только для того, чтобы надеть новые, стерильные. Это необходимо, чтобы исключить инфекции.

Диана замерла, неподвижная, с расставленными ногами. Она чувствовала, почти физически ощущая на себе взгляд Ротвейлера. Стало невыносимо жарко. Она знала, что он видит её в таком свете, в такой уязвимой позе. Конечно, ей нечего было стесняться, он видел её обнажённой много раз. Но сейчас, здесь, под ярким светом, словно на сцене, ей было нестерпимо стыдно.

Яркий свет был направлен прямо на её открытое настежь тело, и Ротвейлер… словно заново изучал её, словно брал её прямо на этом кресле… в своих мыслях.

Диана вспыхнула, ощущая, как кровь приливает к лицу и шее. Влага между бёдрами стала ощущаться особенно остро, вызывая неприятное покалывание. Невольно, инстинктивно, она попыталась прикрыть промежность рукой, испепеляя Ротвейлера взглядом.

Он лишь усмехнулся, его глаза блеснули нескрываемым торжеством.

Врач, казалось, не замечала этой немой сцены, полностью сосредоточившись на своей работе. Она надела новые перчатки, достала тонкий шпатель и ватную палочку. Холодный пластик раздвинул её половые губы, заставляя невольно вздрогнуть.

— Расслабьтесь, Диана, это займёт всего несколько секунд, — проговорила врач ровным голосом, приступая к взятию мазка. Она провела шпателем по шейке матки, собирая образцы клеток. Затем, ватной палочкой сделала ещё несколько движений, стараясь собрать достаточно материала для анализа.

Всё это время взгляд Ротвейлера прожигал её, сканировал. Она чувствовала себя выставленной напоказ, где было видно каждое её движение, каждое невольное вздрагивание её обнажённого тела.

Через несколько мгновений, когда врач заканчивала процедуру, Диана внезапно спросила, её голос звучал хрипло, слегка дрожа:

— Не вредно ли мне… заниматься сексом в моем положении?

Ротвейлер резко нахмурился. Его взгляд стал тяжёлым, мрачным, и... настороженным. Диана усмехнулась, увидев его реакцию. Она чувствовала странный, тайный триумф. Она хотела подпортить ему малину. Говорил, что дело не только в ребёнке? Замечательно! Вот пусть теперь мучается, не имея доступа к её телу, не имея возможность мучить её своим вниманием. Правда в душе Диана знала, что… может, и сама не выдержит и в конечном итоге попросит его взять её, как умеет только он один, но она отбросила эти мысли. Сейчас главное - его страдания.

Врач, на мгновение оторвавшись от своей работы, ответила профессионально и нейтрально:

— Если это не вызывает у вас дискомфорт и боли, то никаких медицинских противопоказаний нет. Однако, стоит избегать грубых и резких движений.

Диана посмотрела прямо в глаза Ротвейлеру, ее взгляд был полон вызова и… чего-то ещё, чего она сама не могла до конца понять. Она хотела подразнить его, вызвать ярость и бессилие, заставить его почувствовать хоть малую часть той боли и унижения, которые чувствовала она.

— Значит… мне некомфортно и больно…

Тишина в фургоне стала почти осязаемой, напряжение можно было резать ножом. Диана видела, как в глазах Ротвейлера вспыхивает гнев, сменяясь мучительным желанием.

Ротвейлер не заставил себя долго ждать и решительно подал голос, его голос был низким и опасным, с металлическими нотками:

— Не ври, Диана… тебе ничуть не больно… ни капельки… Ты прекрасно знаешь, что ты чувствуешь, когда я касаюсь тебя.

Но Диана не унималась, наслаждаясь каждой секундой этой игры. Она встретила его взгляд, и будто с болью проговорила, словно ощущая его внутри себя, словно он уже разрывает её на части: