Влюбился в дочь босса

Джон Запретный

Влюбился в дочь босса

Золушка в галстуке

Алекс

Лифт пах полиролью, чужим парфюмом и едва уловимым напряжением, какое бывает в дорогих офисных башнях, где каждый здоровается, но никто не улыбается. Алексей смотрел на своё отражение в начищенной стальной панели. Галстук душил: узел был затянут ровно так, как требовал дресс-код, не свободнее, не туже — униформа винтика. Из зеркала глядел парень, от которого осталось русским только имя.

Алекс. Алекс Брукс. Так его записали в документах приёмные родители восемнадцать лет назад, когда вывезли девятилетнего Лёшу из заснеженной Москвы в вечно влажный Сиэтл. От того мальчика осталась только привычка сутулиться, когда нервничаешь, да неистребимый акцент, прорезавшийся в минуты ярости.

Он мог бы руководить отделом. Он должен был. Цифры, алгоритмы, прогнозное моделирование — всё, к чему он прикасался, начинало работать с точностью авиационного двигателя. Но на собраниях его называли «наш маленький мистер Умник» и просили разлить кофе.

Двери лифта уже почти закрылись, когда в щель просунулась холёная ладонь с золотой запонкой.

Створки дрогнули и разъехались, впуская в кабину облако власти, геля для волос и снисходительного презрения. Босс. Собственной персоной. Мистер Донован, глава аналитического департамента, вошёл, не глядя на Алекса, как входят в лифт с мебелью. За ним семенил Стэнли — белобрысый, рыхлый, с вечно потными ладонями и нюхом на чужую слабость.

— Доброе утро, сэр, — сказал Алекс ровно. Дрессировка въелась в подкорку.

Донован не ответил. Он смотрел в свой золотой телефон, листая письма с таким видом, будто каждое слово на экране отнимало у него год жизни. Стэнли опёрся плечом о поручень и уставился на Алекса, как натуралист на букашку.

— Слышал, твоя модель опять зависла вчера, Брукс. Сервера легли на два часа. Отдел потерь только и ждал твоей магии. И дождался.

— Модель не зависла, — Алекс сжал челюсти. — Томас уронил питание в серверной. Задел локтем кабель, и система ушла в перезагрузку.

— Ага, Томас уронил кабель, — Стэнли растянул губы в улыбке. — А ты, конечно, сидел сложа руки? Надо было предвидеть, что Томас — неуклюжий слон. Ты же у нас аналитик. Прогнозист. Оракул. Вот и спрогнозировал бы, что кофе-машина сломается, или лифт не приедет, или за окном дождь.

Он засмеялся мелко, дребезжаще, как надтреснутый колокольчик. Донован не поднял глаз — и это молчание было страшнее окрика. Оно означало согласие.

Алекс ничего не ответил. Он давно усвоил: на каждый укол отвечать сухим фактом — значит, подливать масла в костёр. Твари в дорогих костюмах питались чужим раздражением. Не давать им пищи — вот единственная стратегия выживания, которой его научила жизнь сначала в приюте, потом в приёмной семье, потом в колледже, куда он попал только чудом и стипендией.

Лифт мягко тормознул на двенадцатом этаже. Донован первым вышел в коридор, даже не кивнув. Его спина в идеально скроенном пиджаке удалялась в сторону углового кабинета. Стэнли задержался на секунду, хлопнул Алекса по плечу — чуть сильнее, чем допускало приличие — и прошептал:

— Кстати, Брукс, в одиннадцать совещание. И не забудь про кофе. Босс любит с двойной пенкой. Ты же помнишь? Тренируй память, Оракул.

Ушёл.

Алекс остался один в коридоре, сжимая папку с аналитическими выкладками. Он задержал дыхание. Досчитал до четырёх, выдохнул. Методика из дешёвого приложения по борьбе со стрессом. Не помогло. Хотелось развернуться, пройти в свой закуток — не в кабинет, нет, в опенспейс за пластиковой перегородкой — и просто уткнуться в монитор. Там, в мире цифр, он был Богом. Там глупость не кричала в ухо, а тихо светилась красными ячейками ошибок, которые можно было исправить.

Он прошёл мимо рядов столов. Кто-то поздоровался вполголоса. Кто-то демонстративно отвернулся — не хотят мараться о «любимчика» Стэнли. Сара, девушка из маркетинга, бросила короткий сочувственный взгляд, но тут же уткнулась в бумаги. Таков закон корпоративного леса: не высовывайся, не защищай слабого, не то сожрут следующим.

Офис гудел ровным, напряжённым гулом — как улей перед грозой. Было в этом утре что-то необычное. Слишком много менеджеров среднего звена носились по этажам с озабоченными лицами. Слишком часто хлопали двери лифтов. В воздухе пахло начальственным визитом. Алекс краем уха поймал обрывок разговора двух ассистенток.

— Так не просто же приехал. С дочерью.— …с утра прилетела из Европы. — Да ну? Сам Кейн в офисе с восьми. Не помню, чтоб он так рано приезжал.

Дочь. Дочь владельца. Та самая, которую в корпоративных сплетнях называли не иначе как «принцесса Кейн». Единственная наследница империи «Кейн Энтерпрайзис», холдинга, раскинувшего щупальца от нефтяных вышек в заливе до торговых центров по всему Восточному побережью.

Алекс слышал о ней обрывками. Говорили, что она молода, красива и обручена с сыном какого-то русского нефтяного барона — безликого парня с фамилией, заканчивавшейся на «-ов» или «-ев». Слияние капиталов. Брак, в котором любовь играла роль примерно такую же, как бантик на подарочной упаковке гранаты. Мило. Необязательно. Можно снять и выбросить.

Алексу было плевать. Принцессы не спускаются в машинное отделение. Их мир — пентхаус, яхты, балы и благотворительные ужины. Его мир — строки кода, Excel, просроченный абонемент в дешёвый спортзал и микроволновка в съёмной студии. Они не пересекаются. Закон физики.

Закон физики дал трещину в 10:47.

К тому моменту Алекс уже выдержал унизительное совещание, где Стэнли публично приписал себе его аналитическую записку по волатильности азиатских рынков. К тому моменту он уже принёс Доновану кофе (двойная пенка, температура ровно 160 градусов, и босс даже не поблагодарил). К тому моменту он уже переделал срочный отчёт и теперь сидел, уставившись в монитор, когда мир вокруг него вдруг переменился.

Сначала стал другим звук. Гул опенспейса, этот вечный белый шум из стука клавиш, телефонных трелей и сдавленной ругани, внезапно стих. Как будто кто-то выкрутил ручку громкости в ноль. Затем изменилось освещение — или Алексу показалось? Воздух стал гуще, плотнее, заряженнее, как перед грозой, когда озона в нём больше, чем кислорода.

Он поднял голову от монитора.

Она стояла в двадцати футах от его стола, у входа в опенспейс. Время — вещь относительная, Эйнштейн доказал это формулами, но Алекс впервые почувствовал это кожей. Потому что секунда, за которую его взгляд зацепился за неё, растянулась в вечность, и он успел заметить всё. И то, что платье на ней было бежевое, простого кроя, но сидело так, будто его шил личный портной где-нибудь в Милане. И то, что причёска — вроде небрежный пучок, но каждая прядь лежала идеально, обрамляя лицо, которое не нуждалось в косметике. И то, что рост у неё был небольшой, но осанка — как у балерины или воина.

И глаза. Глаза — серые, стальные, северные, с длинными чёрными ресницами, которые вздрагивали, когда она обводила взглядом зал.

Это была дочь Кейна. Катя. Он понял мгновенно. Не по платью, не по охране, не по тому, как вытянулись лица коллег. Он понял это по электрическому разряду, который прошёл сквозь него, — болезненному, острому, как удар дефибриллятора, запускающему остановившееся сердце.

За ней стоял помощник-секретарь, сухонький мужчина с планшетом, и Донован лично, собственной персоной, склонившись в полупоклоне. Босс, который никогда не кланялся никому, сейчас напоминал метрдотеля перед звездой. Он что-то говорил, махал рукой в сторону кабинетов, но девушка его не слушала. Она сканировала опенспейс взглядом, как будто искала что-то. Или кого-то.

Их глаза встретились.

Ни гром среди ясного неба. Ни фанфар. Только тишина — глубокая, вакуумная, какая бывает в миг остановки мира. Алекс почувствовал, как пересохло во рту. Воздух кончился. Он смотрел на неё, она — на него. Это длилось долю секунды, но вместило в себя слишком многое. Узнавание? Да, пожалуй. Животное, древнее, неподвластное логике. Как будто две молекулы, вращавшиеся порознь в хаосе вселенной, вдруг совпали частотами. Как будто они уже встречались — не здесь, не сейчас, может, вообще не в этой жизни — и тела помнили то, чего мозг ещё не осознал.

Она чуть склонила голову набок, и в уголке её губ мелькнула тень улыбки. Микро-движение. Микро-жест. Никто, кроме Алекса, не заметил бы. Но он заметил. Он впитывал её, как радар впитывает сигналы, как сухая земля впитывает первые капли дождя.

Донован что-то оживлённо затараторил, заслоняя вид. Девушка перевела взгляд на него, кивнула рассеянно и двинулась дальше, в сторону лифта для руководства. Мгновение кончилось. Мир снова включил звук.

— Брукс! Ты оглох? — Стэнли возник из ниоткуда, как прыщ. — Чего уставился? Это Кейн. Дочь Кейна. Забудь, как её зовут, тебе не пригодится. Ты лучше скажи, отчёт по юго-восточному кластеру готов?

Алекс не ответил. Он всё ещё смотрел на то место, где только что стояла она. В воздухе остался едва уловимый запах — не духов, нет, что-то тоньше, свежее, как снег и лаванда. Запах другого мира.

— Эй, Брукс? — Стэнли пощёлкал пальцами перед его лицом. — С тобой всё нормально? Выглядишь, как будто привидение увидел.

— Отчёт готов, — сказал Алекс бесцветно. — Скину через пять минут.

Он отвернулся к монитору. Пальцы легли на клавиатуру, но не шевелились. В голове билась единственная мысль, иррациональная и непрошеная: «Я должен снова её увидеть. Хотя бы раз. Хотя бы мельком».

Обед прошёл мимо него. Алекс сидел в офисной столовой, ковырял пластиковой вилкой кусок безвкусной лазаньи и слушал, как коллеги смакуют главную новость дня.

— Невеста Марка Волохова, — произнесла Анджела из HR с благоговейным придыханием. — Ты видел кольцо? Говорят, там карат по десять. Свадьба через три недели. В Венеции.

— Не в Венеции, а на частном острове в Карибском море, — поправил её Томас, тот самый, что уронил кабель и даже не извинился. — Я читал в деловых новостях. Слияние активов «Кейн» и «Волохов Ойл». Сделка века. А девчонка — просто вишенка на торте.

— Хороша вишенка, — хмыкнул Стэнли. — Я бы тоже не отказался от такой сделки. Богатая, молодая, и, главное, — безвольная. Папа Кейн её в рукавицах держит. Говорят, она даже в колледж не поступила без его одобрения. Сидит дома, вышивает крестиком и ждёт прекрасного принца.

— Прекрасный принц — жирный боров из Уфы, — фыркнула Анджела, прежде чем спохватиться и оглянуться — не слышит ли начальство. Оскорблять будущего зятя хозяина было плохой идеей.

— Марк не жирный. Он просто крупный, — вставил кто-то. — И состояние у него больше, чем у отца Кейна. А вместе они вообще…

— Купят себе президента, — резюмировал Томас. — Так что красивые девочки всегда достаются красивым мальчикам с нефтяными скважинами. А наш брат, Брукс, может только смотреть и завидовать. Правда, Леха?

Алекс не отреагировал. Он думал о другом. О том, что назвали её «безвольной». О том, что «держится в рукавицах». О том, что её взгляд — в ту самую бесконечную секунду — вовсе не был взглядом безвольной домашней зверушки. В этих серых глазах горел холодный, упрямый огонь, спрятанный глубоко, но не потушенный. Так смотрит пленница, которая ещё не сдалась.

Он ничего не сказал. Встал, отнёс поднос, пошёл обратно в офис. Пальцы дрожали. Стыдно признаваться в таком даже себе, но ему хотелось защитить её. Её — дочь миллиардера, которой принадлежала половина небоскрёбов в городе. Идиотизм. Бред.

День катился к вечеру. Небо за окнами затянуло серой плёнкой, заморосил дождь. Алекс доделывал отчёты на автопилоте, когда в опенспейс влетел Стэнли — на этот раз без обычной ехидной улыбочки, а с озабоченным лицом.

— Народ, внимание! Дочь Кейна сейчас спускается в лифте. Какая-то проблема с её картой доступа, технари возятся наверху. Донован велел всем вести себя прилично, не глазеть, но… короче, если что — мы все заняты и не смотрим. Ясно?

«Мы все заняты и не смотрим», — мысленно повторил Алекс. И впервые за день усмехнулся про себя. Судьба подкидывает шанс.

Он поднялся. Одернул пиджак, поправил галстук — ненавистную удавку — и направился к лифтовому холлу. Зачем? План был туманный. Просто увидеть ещё раз. Убедиться, что та вспышка в опенспейсе была случайностью, глюком уставшего мозга. Что она — просто красивая богатая девочка, а он — просто усталый офисный зверёк, и нет между ними никакой связи, и быть не может.

В холле было пусто. Только охранник в углу читал что-то с телефона, не обращая на Алекса внимания. Дождь хлестал в панорамные окна, превращая город в акварельный эскиз.

Двери лифта открылись.

Она вышла одна. Без Донована, без помощника, без охраны. Катя Кейн во плоти, в двух шагах от него. Вблизи она оказалась ещё более ошеломляющей. Бежевое платье подчёркивало линии тела — лёгкие, изящные, по-девичьи строгие, но с обещанием тайны. Волосы, которые издали казались просто светлыми, теперь переливались десятками оттенков: тёмный блонд, пепел, серебро. И эти глаза. Сейчас, без свидетелей, она их не прятала. Серые, глубокие, они смотрели прямо на него.

Алекс понял, что забыл все заранее заготовленные «просто прохожу мимо». Язык прирос к небу. Он просто стоял, не в силах отвести взгляд, а она смотрела в ответ — и улыбка, та самая тень, снова тронула её губы.

— Простите, — сказала она негромко, и голос у неё был ниже, чем можно было ожидать. Мягкий, но с металлической ноткой. — Я, кажется, заблудилась. Вы не подскажете, где здесь выход к гостевой парковке?

Он сглотнул. Ответил. Слова вышли хриплые, чужие, но связные:

— Лифт С. Дальше по коридору направо. Но… у вас гостевой доступ на все этажи.

— Да, — она кивнула, и в глазах мелькнуло что-то авантюрное. — А я нажала не ту кнопку. Глупо, правда? Приезжаю в офис к отцу и плутаю, как первокурсница в кампусе.

— Это здание — лабиринт, — сказал Алекс, сам не зная, зачем. — Архитектор явно читал Кафку.

Она засмеялась. Негромко, коротко, но искренне. И от этого смеха что-то в груди у Алекса перевернулось.

— Кафку, — повторила она. — Надо же. Я думала, в финансовом отделе читают только котировки.

— Аналитика, — поправил он. — Я в аналитике.

— Аналитика, — она подняла бровь. — Это многое объясняет.

Что именно объясняет, она не уточнила. Пауза затянулась ровно до той грани, за которой молчание перестаёт быть вежливым и становится интимным.

В коридоре послышались шаги. Катя на мгновение оглянулась, и лицо её переменилось. Исчезла авантюрная улыбка, исчез свет в глазах. На плечи легла невидимая броня. Дочь Кейна. Невеста Волохова. Принцесса.

— Спасибо, — сказала она уже по-другому, суше, подобающе статусу. — Хорошего дня.

И ушла, цокая каблучками по мраморному полу. За поворотом её уже ждали — Донован, помощник, охрана. Её обступили, увели, растворили в корпоративной суете.

Алекс остался стоять посреди холла, глядя в пустой лифт. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал стометровку. Во рту пересохло.

Он не знал, что это было. Может, игра. Может, скука богатой девочки, решившей пощекотать нервы флиртом с первым встречным. Может, просто вежливость.

Но внутренний голос, который годами помогал ему выживать — сначала в чужой стране, потом в чужих семьях, теперь в чужом офисе — этот внутренний голос отчётливо произнёс:

«Ты влип».

Алекс вернулся за свой стол. За окном стемнело. Офис пустел. Монитор гасил последние колонки цифр. В голове вместо данных теперь крутилось совсем другое: рассыпчатый смех, серые глаза, наклон головы и это странное, невозможное чувство, будто он знал её всегда. Будто она — ответ на вопрос, который он никогда не решался задать.

И уж точно не знал, что станет началом войны, в которой у него не будет ни шанса, ни оружия, ни союзников.Он не знал тогда, что до их следующей встречи осталось три дня. Он не знал, что встреча эта будет украденной, спрятанной, опасной.

Кроме неё.

Но когда он поднялся и пошёл к выходу, накидывая на плечи дешёвое пальто, на губах его впервые за долгие годы блуждала улыбка.

Корпоративный планктон Алекс Брукс, мальчик из Москвы, Золушка в галстуке,сегодня увидел принцессу.

И принцесса — он мог поклясться жизнью — увидела его.

Я тебя запомнила

Катя

Дождь барабанил по крыше особняка, сбегал струйками по витражным окнам и делал мир снаружи размытым, нереальным, как старая акварель. Катерина Кейн, единственная наследница империи, которую отец строил тридцать лет, сидела в своей спальне на третьем этаже и смотрела в никуда.

Прошло три дня. Три дня, а она всё ещё прокручивала в голове ту короткую встречу в лифтовом холле. Как заезженную пластинку. Как фрагмент фильма, который видел во сне, а проснувшись, не можешь вспомнить — было это взаправду или придумал.

Аналитик. Тёмные волосы, чуть взлохмаченные, будто он забывал причесаться. Галстук затянут туго, под горло, а узел чуть кривоват — одевается сам, без камердинера, без стилиста. Глаза карие, почти чёрные, с таким выражением, будто он привык отражать удары и не жаловаться. И главное — когда она сказала про Кафку, он не переспросил, не округлил глаза. Он улыбнулся уголком рта, и в этой улыбке было понимание, сообщничество, то, чего Катя не видела ни у кого из своего окружения уже много лет.

— Твой латте, мисс Кейн.

Горничная, неслышно вошедшая в спальню, поставила на столик поднос с высокой кружкой, тостом и свежей розой в крошечной вазе. Каждый день — роза. Каждый день — «мисс Кейн». Идеальный сервис. Идеальная клетка.

— Спасибо, Маргарет, — ответила Катя, не поворачивая головы.

Дверь закрылась с мягким стуком. Катя взяла кружку, но пить не стала. Латте остывал, тост остывал, время текло сквозь пальцы, а внутри неё зрело что-то, чему она пока боялась дать имя.

Бунт? Глупо. Ей девятнадцать, и она не какая-нибудь героиня романа, чтобы бунтовать против отца. Евгений Кейн — человек, который переехал из Советского Союза с одним чемоданом, а теперь владел половиной Восточного побережья. Человек, который любил её так, что эта любовь душила. Человек, который три года назад сказал: «Ты выйдешь за Марка, когда тебе исполнится девятнадцать. Это решено».

И она согласилась. Потому что спорить с Евгением Кейном всё равно что спорить с бульдозером. Можно кричать, плакать, топать ногами — бульдозер даже не заметит. Поедет дальше, а ты останешься лежать в грязи, раздавленная.

Катя подошла к зеркалу. Из отражения смотрела девушка, которую все считали счастливейшей невестой года. Высокие скулы — в мать, которой она почти не помнила. Серые глаза — в бабушку, умершую, когда Кате было шесть. Светлые волосы, убранные в простой хвост. Платье от «Шанель», домашнее, бархатное, которое стоило больше, чем иная машина. Она провела пальцами по ткани, ощущая мягкость, но не ощущая тепла. Вещи в этом доме были красивыми, но холодными, как музейные экспонаты.

Три дня. Три дня она думала о том аналитике. О человеке, чьего имени даже не знала. Идиотизм. Сама себе удивлялась. Но факт оставался фактом: она помнила его взгляд. Помнила, как он смотрел на неё — не как на дочь Кейна, не как на невесту Волохова, не как на трофей. Он смотрел так, будто увидел её. Настоящую. Спрятанную под всеми этими титулами, платьями, бриллиантами и помолвочным кольцом в десять карат, которое сейчас лежало в сейфе, потому что «носить его надо только на официальных мероприятиях, Катя, не дома же».

Она вдруг поймала себя на том, что улыбается. И в ту же секунду поняла, что должна сделать. Не могла не сделать. Потому что ещё три дня в этой золотой клетке, ещё три дня примерок свадебного платья, который назначили на завтра, ещё три дня разговоров с Марком по видеосвязи (он сейчас был в Лондоне, слава Богу), и она просто сойдёт с ума.

Предлог нашёлся сам собой — и довольно изящный.

За завтраком, сервированным в малой столовой (в большой обедали только на приёмах), Катя нареза́ла папайю крошечными ломтиками и изображала скучающую послушную дочь. Отец сидел напротив, читал финансовый планшет и пил чёрный кофе без сахара. Ни крошки. Ни эмоций.

— Пап, — сказала Катя, тщательно выверяя тон. Не слишком заинтересованно, но и не безразлично. — Твой благотворительный фонд. Тот, который поддерживает школы для девочек в Азии.

— М-м? — он не поднял глаз.

— Я хочу в этом поучаствовать. Более... предметно. Мне нужна информация, какие проекты сейчас в работе. Я могла бы съездить в офис, поговорить с кем-нибудь из координаторов.

Пауза. Отец поднял взгляд, изучая её поверх планшета. Катя выдержала этот взгляд, не дрогнув. Урок номер один дочери Евгения Кейна: никогда не показывай, что тебе что-то очень нужно. Покажешь — проиграла.

— Похвально, — произнёс он наконец. — Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили материалы. Можешь съездить сегодня. Возьми Томаса.

Томас. Водитель, охранник, цербер на полставки. Конечно.

— Спасибо, пап, — она улыбнулась. Скромно. Благодарно. Именно так, как он любил.

Внутри у неё горели фейерверки.

Четыре часа спустя чёрный «Майбах» с тонированными стёклами подкатил к небоскрёбу «Кейн Тауэр». Сорок шесть этажей стекла и стали, вонзившихся в серое небо. Катя вышла из машины — на этот раз в строгом синем платье и с папкой документов, настоящих, тех самых, что приготовил координатор фонда. Всё должно выглядеть безупречно. Никто не должен заподозрить, что благотворительность — только прикрытие.

Томас следовал за ней неотступно. Метр восемьдесят пять, плечи как у шкафа, в ухе — спираль рации. Он шёл в двух шагах позади, и Катя кожей чувствовала его присутствие. Шаг влево — Томас слева. Шаг вправо — он справа. Идеальный телохранитель. Идеальная тюрьма.

Они поднялись на двенадцатый этаж, туда, где располагался благотворительный отдел. Катя изобразила интерес: задала несколько вопросов, полистала буклеты, поблагодарила координатора — приятную женщину в возрасте, которая явно не ожидала визита высочайшей особы и оттого нервничала. Затем Катя сказала, что хотела бы посетить дамскую комнату.

— Проводить вас, мисс Кейн? — спросил Томас.

— Не стоит. Я помню, где это.

Она улыбнулась. Томас остался ждать у дверей.

Дамская комната на двенадцатом этаже была пуста. Катя заперлась в кабинке, привалилась спиной к прохладной стенке и выдохнула. Сердце колотилось часто-часто, как пойманная птица. Глупо, думала она. Ей девятнадцать, она наследница миллиардного состояния, а ведёт себя как школьница, сбежавшая с урока, чтобы покурить за гаражами.

Но это было не глупо. Это было азартно. Это было впервые за много лет — по-настоящему, живо, о́стро. Ей нравилось.

Она выскользнула из дамской комнаты, повернула не направо, где ждал Томас, а налево — в боковой коридор. Дальше была лестница, которой почти не пользовались. Она спустилась на этаж ниже, туда, где вчера, по её прикидкам, должен был находиться аналитический отдел.

Опенспейс встретил её привычным офисным шумом. Катя остановилась на пороге, обвела зал взглядом. Сердце ухнуло: его не было. За столом у пластиковой перегородки сидела какая-то девушка в очках и что-то быстро печатала. Остальные столы тоже были заняты незнакомыми людьми.

Разочарование ударило под дых. Глупо, глупо, глупо. Конечно, его нет. Может, у него выходной. Может, он ушёл на обед. Может, он вообще уволился и она никогда его больше не увидит, и зачем вообще всё это?

Она уже развернулась, чтобы уйти, когда увидела его.

Он стоял в углу опенспейса, у кофе-машины, спиной к ней. Те же тёмные волосы, та же чуть сутулая фигура в пиджаке, который сидел слегка мешковато, как у человека, покупающего одежду не на заказ, а на распродаже. Сердце Кати пропустило удар, а затем забилось втрое быстрее.

Он повернулся. В руках у него было два картонных стаканчика — по одному в каждой. Видимо, нёс кому-то кофе. На лице застыло выражение спокойной покорности, маска, которая ей сразу не понравилась. Так смотрит человек, которого заставили делать чужую работу. Снова.

Он поднял глаза и увидел её.

И мир опять замолчал.

— Вы, — сказал он едва слышно. Скорее выдохнул, чем произнёс.

— Я, — ответила Катя, и в горле пересохло. — Здравствуйте.

Он стоял как вкопанный, с этими дурацкими стаканчиками в руках, и смотрел на неё так, будто она была галлюцинацией, которую лучше не спугивать. Катя вдруг поняла, что они в опенспейсе, среди людей, и Томас может хватиться её в любую секунду.

— Мне снова нужна ваша помощь, — сказала она, чуть повышая голос, чтобы это звучало официально. — Я ищу координатора по проектам в Юго-Восточной Азии. Вы не подскажете?

Пауза. Он сглотнул.

— Это на четырнадцатом, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Но я могу проводить.