Комитет сожалений

Мужчина, который вошел, был крупным, но каким-то усохшим, как будто его тело когда-то было большим и сильным, а потом сжалось под давлением лет и вины. Седая щетина, запавшие глаза, пальцы с въевшейся грязью — он работал руками, может быть, механиком или строителем. Одет в чистую, но старую рубашку, воротник застегнут до последней пуговицы, хотя галстука не было.

— Мистер Коул? — голос был низким, с хрипотцой.

— Проходите. Садитесь в кресло.

Мужчина сел. Его большие руки легли на подлокотники, и Артур заметил, что на безымянном пальце левой руки нет фаланги — старый шрам, заросший грубой кожей.

— Правила знаете? — спросил Артур.

— Да. Я читал.

— Хорошо. Напоминаю: вы не можете вмешиваться, не можете говорить с людьми в кадре, не можете прикасаться к ним. Вы — наблюдатель. Точка. Если попытаетесь нарушить протокол, сеанс будет прекращен. Деньги не возвращаются.

— Я понимаю.

Артур ввел параметры. 12 августа, 09:15, перекресток Садовой и Мира. День был солнечный, судя по архивным метеоданным. Хорошая видимость. Сухой асфальт. Никаких помех. Мужчина — тогда ему было сорок, он сидел за рулем старого «Форда» — ехал на работу. Подросток — четырнадцать лет, велосипед «Школьник», наушники в ушах — выехал на перекресток справа, из-за припаркованного грузовика. У мужчины было две десятых секунды. Он нажал на тормоз. Но было поздно.

Артур запустил сеанс. Экран ожил.

Солнце. Яркое, желтое, заливающее перекресток, как масло. Тени короткие, летние. «Форд» мужчины стоял на светофоре, двигатель работал ровно. Мужчина из прошлого — моложе, с темными волосами, в серой футболке — смотрел на светофор и чуть барабанил пальцами по рулю. Зажегся зеленый. Он тронулся плавно, не спеша, как ездят опытные водители. И тут — велосипед.Мальчишка вылетел из-за грузовика, как птица из кустов. Наушники болтались на шее, лицо было беззаботным, даже веселым. Он не смотрел на дорогу — смотрел куда-то в сторону, может быть, на девочку на тротуаре, может быть, на облако в небе. Удар был глухим. Тело взлетело над капотом, перевернулось в воздухе и упало на асфальт. Велосипед отлетел в сторону, колесо крутилось, как сумасшедшее.

Мужчина в кресле издал звук — не стон, не крик, что-то среднее. Артур знал этот звук. Так дышит человек, которому снова сломали кость, давно сросшуюся, но неправильно.

На экране: водитель выскочил из машины, подбежал к мальчику. Тот лежал на боку, нога была вывернута неестественно, из уха текла кровь. Он был жив — губы шевелились, глаза моргали. Вокруг собирались люди. Кто-то кричал: «Скорую вызывайте!» Женщина с сумкой плакала. Мужчина из прошлого стоял на коленях над мальчиком и повторял: «Ты как? Ты как? Ты как? Ты как? Ты как?» — как заезженная пластинка.

Артур смотрел на экран, но краем глаза видел лицо настоящего мужчины. Слезы текли по его щекам, и он не вытирал их. Его губы шевелились, но слов не было.

— Достаточно, — сказал Артур. Не спросил — сказал. Он имел право прервать сеанс, если видел, что клиент не справляется.

— Нет, — мужчина мотнул головой. — Еще. Пожалуйста. Я должен увидеть. У него было лицо... Я не помню его лица. Я двадцать лет пытался вспомнить, и не мог. А сейчас... У него было лицо.Артур промолчал. Он увеличил изображение — крупный план лица мальчика. Четырнадцать лет, светлые брови, россыпь веснушек на переносице. В правом ухе — маленькая сережка-гвоздик. Глаза серые, широко открытые, в них — удивление. Только удивление, не боль. Боль придет позже, когда тело поймет, что с ним случилось.

— Он жив, — сказал Артур. — Вы знаете это. Он выжил.

— Выжил, — эхом повторил мужчина. — Но ноги... он больше не ходил. Я узнавал. Через десять лет. Он не ходил. И еще... он стал... у него были проблемы. С головой. Из-за травмы. Он не мог учиться, не мог работать. Жил с матерью. А она... она умерла три года назад. Я узнавал.

Сеанс закончился. Экран погас. Мужчина сидел в кресле неподвижно, его лицо было мокрым, но спокойным, как будто он наконец получил то, за чем пришел.

— Я ничего не мог сделать, — сказал он.

— Вы не могли, — подтвердил Артур.

— Если бы я ехал медленнее...

— Вы ехали со скоростью сорок километров в час при разрешенных шестидесяти. Вы начали тормозить через ноль две десятых секунды после появления объекта. Норма реакции профессионального гонщика — ноль одна десятая. Вы не гонщик. Вы сделали все, что могли.

— Но он...

— Он жив, — повторил Артур. — Это больше, чем могло быть.

Мужчина встал. Его шатало чуть-чуть, но он держался. Достал из кармана платок, вытер лицо, высморкался.

— Спасибо, — сказал он. — Я не знаю, станет ли мне легче. Но теперь я хотя бы знаю его лицо.

Он ушел, притворив за собой дверь. Артур остался один. Он сел за стол, открыл блокнот и записал: «Мужчина, 60 лет, ДТП с велосипедистом. Перекресток Садовой и Мира. Мальчик с сережкой. Вины нет. Легче ли от этого?»

Потом он достал из ящика папку с анонимным заказом и снова открыл ее. Улица Вязов, 12. Частный дом. 3 июня, четыре часа дня. Девочка восьми лет. Падение с лестницы.

Артур знал этот адрес. Не сразу вспомнил, но когда прочитал еще раз, в памяти что-то щелкнуло. Улица Вязов была на окраине города, там стояли старые частные дома, некоторые еще довоенной постройки. В одном из них жила семья, о которой писали газеты лет пятнадцать назад — трагический случай, девочка упала с лестницы, был ли это несчастный случай или что-то другое, следствие не установило. Дело закрыли. Родители развелись. Мать уехала. Или отец уехал. Артур не помнил точно.

Он взял трубку внутреннего телефона и набрал номер архива.

— Архив, — ответил женский голос.

— Это Коул, операторская семь. Мне нужна информация по делу с улицы Вязов, 12. Падение ребенка. Давность — примерно пятнадцать лет.

— Обоснование запроса?

— Заказ на сеанс. Анонимный. Хочу проверить детали.

На том конце провода помолчали.

— Это нестандартный запрос, мистер Коул.

— Я знаю. Но заказ прошел проверку. Я должен знать контекст.

— Хорошо. Я подниму материалы. Будет готово через час.

Артур повесил трубку и посмотрел на часы. До второго сеанса оставалось сорок минут. Сорок минут он мог думать о том, что за человек заплатил деньги, чтобы увидеть, как падает с лестницы восьмилетняя девочка, и почему этот человек не хочет, чтобы его имя знали.

За окном снова пошел дождь. Капли стучали по стеклу, и их звук был похож на дробь барабана перед казнью. Артур сидел в тишине операторской и ждал.

Архив прислал материалы через пятьдесят минут — задержка на десять минут, которую клерк в записке объяснила «техническими сложностями с оцифровкой старых микрофильмов». Папка была коричневой, потертой, с красной полосой по диагонали — гриф «Ограниченный доступ». Артур расписался в журнале, закрыл дверь и сел читать.

Дело 1743-В. Инцидент: падение несовершеннолетней с лестницы в частном доме. Пострадавшая: Анна Соболева, 8 лет. Дата: 3 июня. Время: приблизительно 16:10-16:15. Обстоятельства: девочка находилась дома с матерью, Еленой Соболевой, 34 года, и младшим братом, Павлом Соболевым, 3 года. Отец, Виктор Соболев, 38 лет, находился на работе. Лестница вела на второй этаж, крутая, старая, без перил с левой стороны — ремонт был запланирован на лето. Девочка упала с верхней площадки, получила тяжелую черепно-мозговую травму. Скончалась в больнице через два дня, не приходя в сознание.

Артур перелистнул страницу. Протокол допроса матери. «Я была на кухне, готовила ужин. Павлик играл в гостиной. Аня поднялась наверх, она хотела взять книгу, она сказала мне об этом. Я слышала шум — такой, глухой удар. Выбежала в холл и увидела ее внизу. Она лежала на полу, и крови не было, только вот здесь, на затылке, шишка. Я подумала, что она просто упала, что ничего страшного. Я вызвала скорую. Она еще дышала».

Протокол допроса отца. «Я был на совещании. Мне позвонили. Я приехал сразу. Врачи сказали, что шансов мало. Она так и не очнулась. Я не видел, как это случилось. Я ничего не знаю».

Протокол допроса соседей. «Семья тихая, непьющая. Дети ухоженные. Мать хорошая, заботливая. Мы ничего не слышали, только сирену скорой».

Заключение следствия: несчастный случай. Отсутствие перил, скользкие ступени после влажной уборки — мать мыла полы утром. Дело закрыто.Артур закрыл папку. Он знал, что протоколы врут. Не всегда, но часто. Они фиксировали факты, но не мотивы. Они говорили «что», но не «почему». А для Комитета «почему» было единственным, что имело значение.

Анонимный заказ на просмотр этого события означал только одно: кто-то не верил заключению. И этот кто-то имел право заказать сеанс — то есть был связан с объектом. Мать? Отец? Брат, которому теперь восемнадцать и который хочет знать, что случилось в доме, когда ему было три? Или кто-то еще — дядя, тетя, бабушка, накопившая денег и подозрений за пятнадцать лет?

Артур встал и подошел к панели управления. Машина ждала. Ее серый экран был как закрытый глаз. Он провел рукой по прохладному металлу и подумал о том, что через два дня, в субботу, проведет сеанс, за которым никто не придет смотреть. Анонимный заказчик имел право не присутствовать лично — это допускалось правилами. Оператор проводил сеанс, записывал данные и передавал в виде отчета. Заказчик получал ответы на свои вопросы, не видя самого события.

Это было хуже всего. Когда клиент сидит в кресле, Артур хотя бы видит его лицо, его реакцию, может прервать сеанс, если становится слишком тяжело. Но когда сеанс идет в пустую комнату, когда никто не дышит за спиной, не вскрикивает, не плачет, — тогда машина становится просто машиной. Холодной, бесстрастной, как микроскоп или скальпель. И Артур остается один на один с чужой болью, не имея возможности ни разделить ее, ни остановить.

Он выключил свет в операторской и вышел в коридор. Линолеум блестел под лампами, пахло дезинфекцией — уборщица только что прошла с ведром. Артур спустился на первый этаж, в буфет. Маленькая комната с пластиковыми столами и автоматом, который наливал кофе в бумажные стаканчики. Кофе был плохим, но горячим. Артур взял двойной, без сахара, и сел за угловой столик.

В буфете было пусто. Только женщина за стойкой — пожилая, в синем фартуке — протирала прилавок тряпкой. Артур пил кофе и смотрел в стену, где висела репродукция Шишкина — сосны, медведи, утро. Он видел эту картину каждый день десять лет и каждый раз думал, что медведи выглядят слишком счастливыми для зверей, живущих в лесу, полном охотников.

— Мистер Коул, — раздался голос за спиной.

Артур обернулся. Рядом стоял высокий человек в темном костюме, белой рубашке и галстуке цвета мокрого асфальта. Гладко выбритое лицо, аккуратная стрижка, очки в тонкой золотой оправе. Ему было около пятидесяти, может, чуть меньше. Он держал в руке кожаный портфель, старый, но дорогой, и смотрел на Артура с той особой вежливой настойчивостью, какая бывает у людей, привыкших получать ответы на свои вопросы.

— Директор Марш, — сказал Артур. — Не ожидал увидеть вас в буфете.

— Я искал вас, — Марш сел напротив, поставил портфель на пол, аккуратно прислонив к ножке стула. — Хотел поговорить до вашего ухода.

— О чем?

— О заказе на субботу. Анонимном.

Артур сделал глоток кофе. Кофе был горьким, но это было кстати.

— Что с ним?

— Вы запросили материалы в архиве. Это стандартная процедура?

— Это проявление осторожности. Анонимные заказы требуют дополнительной проверки. Так написано в регламенте.

— Регламент не требует от оператора изучать уголовное дело пятнадцатилетней давности, — Марш говорил спокойно, но его глаза за стеклами очков были внимательными, как прицелы. — Регламент требует провести сеанс и предоставить отчет. Ни больше, ни меньше.

Артур поставил стаканчик на стол.

— Почему этот заказ вас беспокоит?

— Потому что он особый. Вы это знаете. Я это знаю. Заказчик — лицо, имеющее отношение к делу, но не желающее раскрывать себя. Событие — смерть ребенка. Оплата тройная. Это не рядовой случай.

— Рядовых случаев здесь не бывает, — сказал Артур.

— И все же этот — другой. Я хочу, чтобы вы провели сеанс максимально чисто. Никакой самодеятельности. Никаких отступлений от протокола. Вы включаете машину, наблюдаете, фиксируете, передаете отчет. Все.

— Я всегда так делаю.

— Не всегда, — Марш чуть улыбнулся, и улыбка эта была как лезвие. — Я читал ваши записи, Артур. Вы слишком вовлечены. Вы думаете о клиентах после сеанса. Вы записываете свои мысли. Это похвально для человека, но рискованно для оператора. Комитет — не благотворительная организация. Мы предоставляем услугу. Услугу, за которую платят деньги. Мы не судьи, не психотерапевты, не священники. Мы — техники.

— Техник, который не думает, опасен, — ответил Артур.

— Техник, который слишком много думает, опасен вдвойне, — парировал Марш. — Особенно для себя.

Он встал, взял портфель и поправил очки.

— Проведите сеанс чисто, Артур. Суббота, полдень. Я лично прослежу, чтобы вас никто не беспокоил. Отчет — ко мне на стол. И пожалуйста, — он сделал паузу, — не ищите заказчика. Это не ваша работа.

Марш ушел. Его шаги стихли в коридоре. Артур остался сидеть за столом, глядя на репродукцию Шишкина. Медведи были все так же счастливы.

Вечером Артур не пошел домой сразу. Он спустился к реке. Набережная была пуста, горели фонари, их свет дробился в черной воде. Пахло сыростью и водорослями. Артур сел на скамейку и смотрел, как течет вода.

Он думал о Маргарет Холт. О том, как она складывала свитер уголок к уголку, а за стеной ее сын вставал на цыпочки, чтобы бросить самолетик. Он думал о мужчине, который двадцать лет не мог вспомнить лицо мальчика с веснушками. Он думал о девочке по имени Анна, которая поднялась наверх, чтобы взять книгу, и больше не спустилась.

И еще он думал о том, что Марш прав. Он слишком вовлечен. Но по-другому не получалось. Когда проводишь десять лет, глядя в чужие темные комнаты, невозможно не думать о том, кто зажег там свет и кто его погасил.

Река текла медленно. Где-то вдали гудел катер. Артур встал, поднял воротник плаща и пошел домой.

В субботу в полдень он войдет в операторскую, вставит карту в прорезь и увидит, что случилось на улице Вязов 3 июня пятнадцать лет назад. И никто не будет сидеть в кресле за его спиной. Только он, машина и правда.

Правда, которую кто-то очень хочет знать.

И кто-то очень хочет скрыть.

Он поднялся в квартиру, разделся, лег в постель и долго смотрел в потолок, где тени от ветвей за окном качались, как пальцы, перебиравшие невидимые струны.

Сон пришел под утро — тяжелый, без сновидений.

Суббота, полдень

Суббота началась без солнца. Небо над городом было плоским и белесым, как старая простыня, которую слишком долго кипятили. Артур проснулся от тишины — той особенной тишины выходного дня, когда за окном не гудит транспорт, не хлопают двери, не кричат дворники. Только ветер шуршит в карнизе, да где-то далеко лает собака.

Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Мысль о предстоящем сеансе пришла сразу, как только он открыл глаза, и уже не уходила. Она лежала в груди тяжелым камнем, который не сдвинуть и не обойти. Анонимный заказ. Улица Вязов, 12. Девочка восьми лет. Падение с лестницы. Никто не придет смотреть. Только он и машина.

Артур встал, умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо было серым, как небо за окном. Мешки под глазами стали глубже за последние дни — он заметил это с тем же равнодушием, с каким замечают пыль на дальней полке. Когда-нибудь надо убрать. Когда-нибудь.

Он сварил кофе в медной турке — старой, помятой, купленной в Стамбуле лет пятнадцать назад во время единственного отпуска, который он себе позволил. Турка была единственной вещью в квартире, связанной с путешествием. Все остальное было куплено здесь, в городе, без радости и без сожалений. Кофе поднялся шапкой, густой и ароматный. Артур выпил его стоя, глядя в окно на серый двор.

До полудня оставалось три часа. Он мог бы почитать газету, разобрать почту, позвонить сестре — она жила в другом городе и звонила раз в месяц, спрашивала, как дела, и он всегда отвечал «нормально», потому что объяснять было слишком долго, а понимать было некому. Но вместо этого он сел за стол и снова открыл папку с делом Соболевых.

Он перечитал протоколы. Мать: «Я была на кухне, готовила ужин». Отец: «Я был на совещании». Соседи: «Мы ничего не слышали». Следователь: «Несчастный случай». Все гладко, как полированный камень. Но под камнем всегда что-то есть. Артур знал это лучше других.

Он достал блокнот и записал: «Елена Соболева, 34 года, домохозяйка. Муж на работе. Двое детей. Лестница без перил слева. Ступени скользкие после уборки. Девочка пошла наверх за книгой. Что за книга? Кто-нибудь спросил? Почему она пошла именно в этот момент? Что происходило в доме за час до падения?»

Вопросы. Всегда вопросы. Машина даст ответы, но ответы — это не правда. Правда — это то, что остается, когда ответы перестают устраивать.

Он закрыл папку, оделся и вышел из дома. До Комитета было двадцать минут пешком, но сегодня он шел медленнее обычного. Город в субботу был другим — тихим, полупустым, с ленивыми прохожими и закрытыми ставнями магазинов. Артур проходил мимо витрин, где манекены замерли в неестественных позах, и думал о том, что манекены счастливее людей. Им не нужно знать, почему они стоят именно так.

У дверей Комитета его встретил охранник — тот же, что всегда, с лицом отставного военного и седыми усами. Он кивнул, но сегодня в его взгляде было что-то еще — любопытство или настороженность, Артур не разобрал.

— Субботний сеанс, — сказал охранник. — Редко такое бывает.

— Бывает, — ответил Артур.

— Директор Марш уже здесь. Сказал, чтобы вы сразу поднимались.

Артур кивнул и прошел внутрь. Коридоры Комитета были пусты, лампы гудели, линолеум блестел. Выходной день ощущался в здании почти физически — как отсутствие дыхания в комнате, где только что были люди. Артур поднялся на третий этаж, прошел к своей операторской и остановился у двери. Рядом с номером «семь» висела новая табличка: «Сеанс по расписанию. Не беспокоить». Такую вешали только для особых заказов.

Он вошел. В операторской было прохладно, кондиционер работал на малой мощности. Машина ждала — серая панель, темный экран, мерцающий индикатор готовности. Артур снял плащ, повесил на крючок, надел белый халат. Потом сел за стол и проверил параметры. Все было в норме.

В дверь постучали. Не условный стук — просто два коротких удара костяшками.

— Войдите.

Вошел Марш. Сегодня он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, что делало его почти человечным. Но глаза оставались теми же — внимательными, острыми, ничего не упускающими.

— Готовы? — спросил он.

— Как всегда.

— Я распорядился, чтобы вас не беспокоили. Телефон отключен, доступ в коридор перекрыт. Сеанс продлится столько, сколько потребуется. Заказ оплачен полностью. Отчет — мне на стол, но это может подождать до понедельника.

— Хорошо.

Марш помедлил, будто хотел сказать что-то еще. Потом передумал, кивнул и вышел. Его шаги стихли в коридоре. Артур остался один.

Он сел за панель управления. Вставил идентификационную карту в прорезь. Машина тихо загудела, экран осветился серым. Артур ввел параметры — дата, время, координаты. Улица Вязов, 12. 3 июня. 15:45-16:45 — час, оплаченный заказчиком. Объект в фокусе — Анна Соболева, 8 лет. Периферийное событие — падение с лестницы.

На экране появилась надпись: «ПОДТВЕРДИТЕ АКТИВАЦИЮ». Артур нажал клавишу. Машина ожила.

Сначала был свет. Летний, желтый, льющийся сквозь листву старой яблони во дворе. Дом на улице Вязов был небольшим, деревянным, с резными наличниками и крыльцом в три ступеньки. Двор заросший, но ухоженный — видно, что кто-то подстригал кусты и подметал дорожку. Детский велосипед лежал на боку у забора. Пластмассовый грузовик стоял в песочнице. Жизнь здесь была.Машина показала дом изнутри. Артур увидел кухню — светлую, с желтыми занавесками и старым холодильником, на котором магнитами были прикреплены детские рисунки. За столом сидела Елена Соболева. Ей было тридцать четыре на момент съемки, но выглядела она старше — не лицом, лицо было молодым, красивым даже, с правильными чертами и светлыми волосами, убранными в хвост. Старой ее делала поза — ссутуленные плечи, опущенная голова, руки, безвольно лежащие на коленях. Так сидят люди, которые устали не физически, а как-то иначе — глубоко, непоправимо.

На столе перед ней стояла чашка с остывшим чаем. Она смотрела в нее уже несколько минут, не двигаясь. Потом вздохнула, встала и подошла к окну. Во дворе ничего не было, только яблоня качала ветвями.

В гостиной играл младший, Павлик. Ему было три года — возраст, когда мир состоит из ярких пятен и громких звуков. Он катал по полу деревянный паровозик и гудел, изображая поезд. Иногда он оглядывался на кухню, проверяя, видит ли мама, но мама стояла спиной.

Анна была наверху. Машина показала второй этаж — маленький коридор, две двери. Одна — в спальню родителей, другая — в детскую. Дверь в детскую была открыта. Анна сидела на полу, скрестив ноги, и читала книгу. Крупный план позволил разглядеть обложку — «Сказки Андерсена», старое издание в синем переплете с золотым тиснением. Девочка была худенькой, светловолосой, с двумя косичками, перевязанными белыми резинками. Она водила пальцем по строчкам и шевелила губами — училась читать.

Артур смотрел на нее и чувствовал знакомую тяжесть в груди. Он всегда чувствовал это, когда в кадре были дети. Они не знали, что за ними наблюдают. Они жили своей жизнью — читали, играли, смеялись, падали. И то, что они не знали, делало наблюдение еще тяжелее. Как будто ты подсматриваешь за чем-то священным, не имея на это права.

Время шло. 15:52. Ничего не происходило. Елена на кухне наливала себе еще чаю. Павлик переключился с паровозика на кубики, строил башню. Анна перелистывала страницу за страницей.

15:58. Анна закрыла книгу и встала. Она подошла к двери и крикнула вниз:

— Мама, я дочитала! Там Русалочка превратилась в пену морскую. Это грустно.

Елена не ответила. Анна крикнула еще раз:

— Мама!

— Я слышу, — голос Елены был глухим, без выражения. — Хорошо, Аня. Поставь книгу на место.

Анна вернулась в комнату, поставила книгу на полку. Потом подошла к окну и посмотрела во двор. Там ничего не менялось.

16:03. Елена на кухне достала из ящика нож и начала резать овощи. Лук. Она резала лук и плакала — но это был лук, а не что-то другое. Или что-то другое тоже.

16:07. Павлик разрушил башню и громко засмеялся. Анна вышла из детской в коридор. Она остановилась у лестницы. Лестница была крутой, с узкими ступенями, покрытыми старым ковром. Справа — перила, деревянные, потемневшие от времени. Слева — стена. Анна посмотрела вниз, в холл. Там было темно.

— Мам! — крикнула она. — А можно мне во двор?

— Позже, — донеслось с кухни.Анна постояла еще немного. Потом сделала шаг к лестнице.

16:09. Артур увидел то, что система фиксировала автоматически, но он не сразу обратил внимание. На верхней площадке, у самого края лестницы, ковер был загнут. Маленькая складка, почти незаметная. Но достаточная, чтобы детская нога зацепилась.

Анна поставила ногу на первую ступеньку. Потом на вторую. Она спускалась медленно, держась за перила правой рукой. Левая сторона была открыта — там не было опоры. Она сделала третий шаг, и ее левая нога попала на загнутый край ковра. Ступня скользнула. Анна вскрикнула — коротко, испуганно, — и попыталась ухватиться за перила сильнее. Но правая рука соскользнула. Тело потеряло равновесие.

Артур заставил себя смотреть.

Девочка упала на бок, ударилась плечом о ступеньку, перевернулась — раз, другой — и покатилась вниз. Ее голова билась о деревянные края, и каждый удар звучал глухо, сухо, как будто били палкой по мешку с песком. Четыре секунды. Пять. Шесть. Тело замерло внизу, у подножия лестницы, в неестественной позе — рука подвернута, голова запрокинута, глаза закрыты.