Оснований для беспокойства нет

Я не помню имя психолога — он представился, но имена здесь не самое важное, для них просто не хватает места. Он приятный. Так, будто ему и правда не всё равно. Сидит рядом, чуть под углом, так садятся, когда хотят, чтобы разговор был не допросом, а разговором.

— Я не буду записывать, если ты не против, — говорит он. — Просто поговорим.

И мы говорим. Он спрашивает про школу, про то, скучаю ли я по кому-то, про отца. Слушает так, как редко слушают, — не чтобы ответить, а чтобы услышать. Я ловлю себя на мысли, что мне легче — после двух дней, когда поделить было не на кого. Он хороший. Если бы у меня был большой выбор, с кем здесь говорить, я бы выбрал его. И я говорю, говорю так как будто плотину изоляции сломали и слова больше ничто не держит.

— Что за шрам у тебя над бровью? — спрашивает он.

И я не знаю, что ответить. Не потому, что вопрос трудный — потому что он из другой вселенной. Мы только что говорили о беде, о том, как я держусь, о том, как делить не на кого, — а теперь шрам над бровью, как будто кто-то переключил канал.

— Бандитская пуля, — говорю я.

Я улыбаюсь и меня самого это смущает. Это не то место, где шутят. Шутка повисает в чистом мягком воздухе и не находит, обо что удариться, и я её подбираю обратно.

— Помогал отцу в детстве. Что-то снимали, кажется, полку. Она сорвалась. Ерунда, царапина. Но отец испугался так, будто всё, конец, — паники было больше, чем крови. Повёз зашивать, хотя хватило бы пластыря.

Я говорю это и сам не понимаю, зачем так подробно. Просто вспомнилось — отцовские руки, как он держал меня, как у него тряслось всё, а у меня даже не болело почти.

Психолог кивает. Не записывает — он же обещал не записывать. Просто кивает, будто получил то, за чем тянулся, и возвращается к душе, к тому, что бояться нормально, что я держусь молодцом, что всё временно. И я киваю на «временно» вместе с ним, потому что это единственное слово за два дня, в котором мы с этим местом согласны.

Он уходит. Чуть усталый, как человек, который весь день говорит с напуганными людьми и устаёт по-настоящему. Тяжёлая работа.

А я трогаю шрам и думаю, что это не шрам это сувенир из прошлого.

Отец приходит во второй половине дня.

Он стоит в дверях чуть дольше, чем нужно, прежде чем войти, — будто проверяет, та ли это палата, хотя двери прозрачные. Садится на край стула. Не на тот, что у кровати, а чуть дальше, и я понимаю: он не знает на каком расстоянии теперь надо сидеть. Как будто расстояние сейчас определяет степень нормальности.

— Как ты, — говорит он. Не вопросом. Он уже спросил это глазами, с порога.

— Нормально. Кормят и даже одевают.

Он неловко улыбается и кивает. Мы молчим. Это не наше обычное хорошее молчание, — это другое, в нём нет света, в нём страшно стоять. Я ищу, что сказать, и впервые в жизни не нахожу с ним слов, и он не находит со мной, и мы сидим, двое, которые так и не научились говорить о важном.

Я не выдерживаю первым. И, как всегда, успокаиваю не себя — его.

— Слушай. Всё будет хорошо. Они перепроверят и разберутся, это вопрос времени. — Я говорю это легко, как говорил про молнию в безоблачный день. — А если даже нет — ну, если даже что-то...

То, что? Я даже для себя еще не понял «что», но это что-то надо здесь и сейчас, не для меня для него.

— То наука не стоит на месте, они смогут все исправить… Надо просто подождать.

Он смотрит на меня.

— Подождать, — повторяет он.

— Ты умеешь, — говорю я. И сразу жалею, потому что вижу: попал. Он умеет ждать. Он ждёт уже много лет, за столом, где один стул так и стоит. Я хотел утешить, а напомнил, что ждать это не про завтра или на следующей неделе, это про то, как время изматывает и издевается.

Он не отвечает. Он смотрит на меня так, как смотрят на того, кого хотят запомнить, — и я не понимаю этого взгляда. Я объясняю его молчание тем, что отец просто устал и просто боится, без причины, по привычке. Мне снова немного жаль его. Я снова думаю, что у меня уверенности на двоих, и хорошо бы отдать ему половину.

Он сидит ещё немного. Потом встаёт, кладёт руку мне на плечо — тяжело, неловко, не умея, — и уходит. В дверях неловко оборачивается и кивает.

Глава седьмая

Дома было невыносимо громко. Это глупо звучит, но это так. Дома стены, и в стенах слышно, что никого нет, и это «никого нет» громче любого шума. В парке хотя бы просто шумят. Где-то кричат дети, лает собака, кто-то смеётся у фонтана. Чужой шум не спрашивает, как ты. Чужой шум просто есть, и под него можно сидеть.

…подтверждено повторным независимым исследованием…

Скамейка холодная. Я не взял куртку. Я вообще не помню, как вышел.

Позавчера он сказал — всё будет хорошо.

…паттерн изъят и помещён на ответственное хранение…

Изъят. Слово как из инструкции к технике. Изъять можно деталь. Картридж. Я держу в руке бумагу и не перечитываю, я её и не читал толком, я её услышал и теперь куски сами всплывают, не вовремя, между всем остальным.

Мальчик у фонтана уронил мороженое. Заплакал. Мать подняла, что-то говорит, вытирает. Через минуту он уже смеётся. Вот так. Уронил — подняли — смеётся. У детей всё чинится.

…содержится в надлежащих условиях, оснований для беспокойства нет…

Оснований для беспокойства нет.

Эта бумага кричала вместе со стенами дома. Я стоял посреди кухни и закрывал уши, как дурак, будто если закрыть уши, то все повернется вспять. Тело содержится. Оснований нет. Я стоял, и за спиной был стол, и за столом теперь два места, на которые не садятся, и я не смог. Не смог там стоять. Поэтому я здесь.

…в случае научного решения вопроса паттерн будет возвращён…

Будет возвращён. Когда. Они не пишут когда. Она тоже была — будет возвращена. Сколько уже. Я перестал считать, я никогда не умел считать, это он умел, и она умела – я нет.

…всё проводимое осуществляется в интересах общества и безопасности граждан…

В интересах общества. Я — общество? Я гражданин. Меня обезопасили. От него. От них.

Темнеет. В парке зажглись фонари, и шум стал реже — расходятся. Скоро я тут останусь один на лавке, и тогда уже всё равно, парк или дом, потому что один везде один.

Надо вставать. Надо идти.

Ещё минуту под чужой шум, пока он есть и обратно в свою тюрьму.

Глава восьмая

Мир не знает, что у кого-то всё кончилось. Окна горят ровно, как всегда. За окнами ужинают, спорят про телевизор, кто-то моет посуду, кто-то целуется, кто-то просто сидит. У всех есть вечер. Я иду мимо чужих вечеров, и ни один из них не сбился сегодня ни на секунду.

Спешить некуда — там, куда я направляюсь, меня ждёт только стол с двумя пустыми местами. Раньше было одно. К одному я привык, к одному можно привыкнуть, человек ко всему привыкает, если оставить ему хоть что-то. У меня был он. Теперь не оставили ничего.

Витрины, фонари, машины. Запах из какого-то заведения — жарят мясо, и пахнет так хорошо, так живо, что меня мутит. Люди едят, еда — это энергия, энергия — это жизнь. У меня нет жизни, мне не нужна энергия, я почти не ем.

Смеются за столиками на улице, под лампочками, с бокалами. Целая улица людей, которым хорошо, которые живут свою жизнь.

И среди них он.

Я останавливаюсь не сразу. Так бывает. Сначала проходишь, и только через два шага тебя нагоняет — будто кто-то сзади тронул за плечо. Я оборачиваюсь.

Молодой человек за столиком. Вполоборота, смеётся чему-то, машет рукой, рассказывает — большая компания, всем весело, и ему весело, он в центре. И лицо.

Это он.

Сердце делает то, чего не делало давно, — бьёт куда-то в горло, бьёт сильно, до хрипоты. Сейчас подойду ближе, и я увижу чужое лицо, и мне станет стыдно, и я пойду домой. Это любой парень, похожий. Я не ел, не спал, мне мерещится.

Он поворачивает лицо ко мне.

И я не ухожу, как собирался. Потому что над бровью у него — шрам.

Маленький. Косой. Я знаю его не глазами — руками. Я держал эту голову, когда её зашивали, держал и трясся, как дурак, хотя там и крови-то было на пластырь, а я повёз, я настоял, и врач ещё усмехался — не переживайте, всё в порядке. И остался шрам. Косой, над левой бровью. Двух таких не бывает.

Я стою, и мир делает что-то странное — не рушится, нет, всё на месте, столики, лампочки, смех, — а просто перестаёт быть правильным. Как будто мне показали два и два и сказали, что это пять, и я вижу, что пять, вижу своими глазами, а так не бывает. Шрам его. Лицо его. А смеётся не он.

Не он смеётся. Вот что не сходится сильнее шрама. Я смотрю и не узнаю ни одного движения. Он сидит не так — он никогда так не разваливался на стуле. Он машет руками, когда говорит, — а мой не махал, мой держал руки при себе, у него всё было внутри, в голове. А этот — громкий, хохочет, запрокинув голову, хлопает соседа по плечу. Этот живёт с лицом моего сына и не знает ни одного его жеста.

Я делаю шаг ближе. Не решаю — ноги сами.

Он замечает меня. Скользит взглядом — так смотрят на постороннего, который подошёл слишком близко к чужому веселью. Никакого узнавания. Совсем. Ни тени. Он смотрит на меня его глазами и видит чужого старика, который зачем-то встал у их столика и пялится.

— Вам что-то нужно? — говорит он.

И голос не его. Лицо его, а голос чужой, и интонация чужая, и в глазах — никого из тех, кого я знал.

Я открываю рот. Я всю жизнь не знал, что сказать. Ни слова. У меня их нет. У меня их никогда не было.

— Извините, — говорю я. — Обознался.

Он пожимает плечами, отворачивается, и компания снова смеётся, уже без меня, я для них ничего, я уже забыт. А я стою. Улица течёт мимо, люди обходят меня, как столб, как фонарь, и где-то там, за столиком под лампочками, лицо моего сына пьёт, смеётся и живёт чужую жизнь.

Я стою и не ухожу.

Глава девятая

Молоточек завёлся в голове в тот же вечер и с тех пор не умолкал. Не боль — боль я бы перетерпел, у меня к боли отношение простое. А это другое: ровный, негромкий, бесконечный стук, одно и то же, по кругу, без устали. Я научился жить под него, как живут возле железной дороги: вроде и не замечаешь, а ночью лежишь и слышишь каждый состав.

Стучит, если уж совсем честно, не «где мой сын». Стучит — «в своём ли я уме».

Я ведь сам медик. Не по этой части — голова отдельная наука, в ней я смыслю не больше любого, кто читал по верхам. Но кое-что знает всякий, кто полжизни проработал среди людей и их болезней. Знаю, например, что горе умеет показывать. Что человек, потерявший близкого, потом видит его то тут, то там — в спине впереди, в чужом лице на остановке. Мне и пациенты сами рассказывали, смущаясь: доктор, а мне всё кто-то из близких мерещится, нормально это? Я кивал. Говорил — нормально, держитесь, не оставайтесь одни. Я не вникал глубже. Не моё было поле.

А теперь моё. И вот в чём беда: я знаю ровно столько, чтобы испугаться, и слишком мало, чтобы успокоиться. Я подхожу под это, как влитой: не сплю, не ем, остался один, потерял сначала её, потом его. Любой коллега, глянув на меня, сказал бы — классика, мужик плывёт от горя. И я первый сказал бы так про другого, и выписал бы покой, и был бы спокоен за пациента. Но сказать это про себя — и поверить — не выходит. Потому что если я плыву, то рушится не одно, рушится всё: тогда и сына, может, забрали не так, как я помню, и я сам себе больше не свидетель. Горе я бы вынес — горе я уже носил, я с ним умею. А вот это, когда не знаешь, можно ли верить тому, что видел собственными глазами, — это хуже горя. Это когда выбивают из-под тебя не близких, а саму землю.

И только одно не даёт мне списать всё на горе. Шрам. Горе показывает лица, подсовывает похожих — пусть. Но горе не знает того шрама, слишком мелкая деталь. Я его не вычитал и не вообразил — он у меня в пальцах. И сколько медик во мне ни уговаривает меня, что я плыву, на этом шраме он всякий раз спотыкается и умолкает.

Вот с этим спотыканием я и начал искать.

Не его — к ресторану я не вернулся. Я несколько раз доходил до того угла и поворачивал назад, потому что не знал, чего боюсь сильнее: увидеть опять или не увидеть. Я искал таких, как я. Мне нужно было, чтобы нашёлся хоть один человек, которому было то же самое и который при этом не сумасшедший. Один такой — и, может, тогда и я не сумасшедший. Я даже не за правдой шёл. Я шёл за тем, чтобы не остаться одному в своей голове.

Искать я не мастер. Всю жизнь чинил руками, а не лазил по сетям, и теперь сидел вечерами, тыкал неловко, набирал своими словами, стыдными, глупыми, которые и набрать-то совестно: «узнал близкого в чужом человеке», «изъятый ходит в другом теле». Я бы со стороны на себя посмотрел и сам отвёл бы себя к врачу.

И сеть отвечала. Не там, где гладко. Гладко — это сверху, на виду: профилактика, забота, наука не стоит на месте. А если уйти глубже, в углы, куда нормальный человек не заглядывает, — там есть. Там много чего есть.

И тут мне сделалось нехорошо по-новому. Потому что это была помойка. Я открывал одно, другое, третье, и половина была таким бредом, что делалось стыдно за то, что я вообще сюда забрёл. Писали, что правят нами не люди. Что под городами — города. Что в воду что-то добавляют. Длинные, путаные тексты, где через слово — «проснитесь» и «они не хотят, чтобы вы знали». Вот, стало быть, куда я попал. Вот моя теперь компания. Те, кому мерещится. И, может, я давно один из них, просто последним узнал.

Я почти всё закрыл. Почти решил — хватит, это заразно, я лезу в чужой бред и подхвачу его, как хворь. Завтра пойду к своим, попрошу что-нибудь на сон, заглушу молоточек таблеткой и буду тихо доживать.

И тут попалось оно.

Без крика. Без «проснитесь». Короткое, спокойное, почти сухое. Писала женщина. Что дочь забрали — давно. По тому же самому: выявили, изъяли, поместили на хранение, наука не стоит на месте. Она с этим не спорила. Она писала дальше. Что года через два встретила её. В магазине, в очереди. Это была она — её лицо, её руки, родинка на запястье, которую она знала, как свою. Женщина подошла. Дочь не узнала её. Совсем, ни тенью. Посмотрела, как на постороннюю, расплатилась, вышла, села в незнакомую машину и уехала в незнакомую жизнь.

Писала она ровно. Без восклицаний, без «как такое возможно». Так пишут не сумасшедшие — так пишут те, кто уже отгоревал и просто кладёт это на бумагу, чтобы было хоть где-то записано. И в конце — одна строка: «Я знаю, что мне не поверят. Я пишу не затем, чтобы поверили. Я пишу затем, чтобы тот, кто видел то же, знал, что он не один».

Я перечитал это, наверное, раз десять.

И мне стало легче. Не лучше — легче. Будто кто-то наконец положил ладонь на плечо: и со мной так было. Если она в своём уме — то, может, и я в своём.

Я цеплялся не за то, что из этого следует. Туда я не шёл, не пускал себя так далеко. Мне хватало малого — что на свете есть ещё один такой. Этого было достаточно, чтобы сегодня уснуть.

Я всё закрыл, выключил, лёг. Молоточек стучал тише.

И на самом краю, перед тем как провалиться, мелькнуло — даже не мысль, тень мысли:

а что, если она не просто не сумасшедшая.

Что если она права.

Я отогнал это и заснул. Впервые за долгие недели — заснул.

Глава десятая

Олег позвонил под вечер, когда я запирал кабинет. День вышел длинный: пятеро, с каждым по часу, и каждый говорил со мной так, как говорят люди перед долгой дорогой, — а слушать такое и есть моя работа, я в этом заведении тот, кого зовут поговорить. После таких дней хочется домой и молча. Но он сказал: у реки, — и я поехал к реке.

Мы знакомы полжизни — сошлись молодыми, а на чём сошлись, я уже и не скажу. Я шёл по своей части, по человеческим душам, по тому, что у них творится внутри; он — по другой, по материальному, по тому, что у них лежит в кармане. Спорили обо всём, что тогда казалось важным, и ни в чём не сходились, а дружили. Молодость не разбирает, кто про что; это потом начинаешь делить людей на близких по взглядам и далёких, а тогда просто было хорошо вместе, и хватало. Да какая теперь разница, на чём. Сошлись — и сошлись. С того, наверное, всё и пошло: однажды он появился, сказал, что есть дело и что так правильно, — и я поверил.

Под мостом всегда тихо, и встречи Олег назначает сюда, я думаю, именно из-за тишины — здесь река, прежде чем уйти под пролёт, делает широкую ленивую петлю и почти останавливается, и под вечер солнце ложится на эту остановившуюся воду длинной дрожащей полосой, дробится в ней мелко, и кажется, будто по реке рассыпали что-то блестящее, и оно никак не утонет. Он всегда приходит раньше и всегда стоит вот так — спиной к дороге, руки в карманах, лицом к этой полосе, — и я, спускаясь по тропинке, ещё издали вижу его неподвижную спину и сбавляю шаг, потому что прерывать человека, который смотрит на воду, кажется мне таким же неуместным, как окликнуть задумавшегося посреди молитвы.

— Хорошо тут, — говорит он, не оборачиваясь, когда я подхожу, и я понимаю, что он слышал меня давно, просто не счёл нужным повернуться раньше времени. — Особенно вот сейчас, пока солнце не ушло. Через полчаса оно сядет и всё погаснет, и будет просто серая вода. А пока — ты посмотри, как лежит.

И я смотрю, честно смотрю, и вижу обыкновенную реку, которую перегородили мостом, но говорю, что да, красиво, — и он кивает на это медленно, удовлетворённо, как кивают не собеседнику, а собственной правоте, которую тот случайно подтвердил. Потом ещё стоит немного, не торопясь возвращаться из своего к моему, дышит этим вечером, набирает его в себя, и только надышавшись поворачивается ко мне — и лицо у него спокойное, отдохнувшее, доброе лицо немолодого человека, которому минуту назад было просто и хорошо у воды, — и без всякого перехода, тем же ровным голосом, каким говорил про солнце, протягивает мне конверт и предлагает посчитать, он не обидится.

Считать при нём — заведённый порядок, и я считаю, хотя итог знаю прежде, чем дохожу до конца, потому что толщину пачки я чувствую пальцами так же безошибочно, как он чувствует свою воду, и пальцы говорят мне, что здесь меньше. Я всё равно досчитываю — не из недоверия, а чтобы не вышло, будто я бросил на полуслове, — и говорю ровно, по-деловому, как говорят с тем, с кем работают давно и кого не нужно ни в чём убеждать:

— Здесь меньше.

— Меньше, — соглашается Олег спокойно, не оправдываясь и не давя, просто подтверждая, как подтверждают погоду. — За сроки скостили. Долго подбирал.

— Подбор был непростой.

— Может, и непростой. Только заказчик ждать не любит, а ты его помурыжил, он и занервничал. Это уже не товар, это репутация. За репутацию платим мы. Не я придумал скостить, порезали выше меня, я тебе передаю, как мне спустили.

Я мог бы возразить — спешка в нашем деле выходит дороже задержки, гнать тут нельзя, тело надо смотреть не наспех, иначе всплывёт потом такое, что никакими сроками не оправдаешь, — но мы не на базаре, и он не из тех, с кем переругиваются через губу за каждый процент, и я не торгуюсь, а просто обозначаю свою сторону, ровно, как обозначают позицию в переговорах, заранее зная, что она ничего не сдвинет:

— Я не тянул впустую. Куда тут спешить. Заказчику в этом теле потом жить да жить — лет тридцать, сорок. Что такое лишняя неделя против тридцати лет? Я выбирал так, чтобы он эти тридцать лет меня добром поминал, а не клял.

— Может, и так, — отвечает он, и видно, что говорит без хитрости, что вправду так думает. — Только заказчику про твои тридцать лет не объяснишь. Он живёт сегодняшним днём, ему ждать тошно, и он прав по-своему — он платит, ему и решать, тошно или нет. А кто-то эту разницу обязан закрыть деньгами — не он же, верно? Значит, мы. — И он чуть разводит руками, без вызова, мягко: так уж заведено, не нами.

И на этом всё кончается, вопрос закрыт — не потому, что меня переспорили, а потому, что спорить тут не с чем: он прав по бумаге. Арифметика безответная, как река за его спиной, и я убираю конверт, и думаю только, что меньше так меньше, и стараюсь не думать дальше.