Лампада и камень. КНИГА ПЕРВАЯ. Шесть миль до рассвета

Алексей Моргачев

Лампада и камень. КНИГА ПЕРВАЯ. Шесть миль до рассвета

Лампада и камень

КНИГА ПЕРВАЯ. Шесть миль до рассвета

ПРОЛОГ

Келья на краю мира

Афон, август 1988 года

Тени от лампады плясали на беленых стенах кельи, как языки пламени, запертые в каменном мешке. За окном — ни звука. Только ветер, родившийся где-то над фракийским морем, добирался до Святой Горы, терял силы в сосновых лесах и умирал у подножия скал, оставляя после себя лишь слабый вздох, похожий на человеческий.

Старец Паисий сидел на низкой скамье, привалившись спиной к стене. Он не спал — хотя казалось, что спит: глаза закрыты, голова опущена на грудь, губы шевелятся в беззвучной молитве. Но он не спал. Он ждал.

Владимирская икона Божией Матери — темная, с почти неразличимым ликом — висела в красном углу. Перед ней теплилась лампада, заправленная чистым оливковым маслом. Масло потрескивало, пламя то разгоралось, то угасало, и каждый раз, когда оно почти гасло, старец открывал глаза и поправлял фитиль длинной медной спицей. Он делал это машинально, не глядя, потому что делал так каждую ночь в Иверском скиту уже двадцать лет, после кончины старца Тихона.

Черная ряса из грубой шерсти, местами штопанная, заношенная, пахла ладаном и потом. Сегодня своим ногам он позволил отдохнуть - кожаные сандалии были надеты на босу ногу, несмотря на то, что августовские ночи на Афоне бывают холодными. Густая седая борода чуть замялась на груди геронда, а клобук слегка сбился со старческой головы. Лицо — морщинистое, с глубокими складками вокруг глаз и рта, как кора старого дуба. Но глаза — когда он их открывал — были живыми, молодыми, с тем особым блеском, который бывает у людей, видевших то, чего другие не увидят никогда.

Келья была маленькой — шагов пять в длину, три в ширину. Выбеленные известью стены, на них — несколько икон: Христос, Богородица, святой Георгий, святой Димитрий. В углу — железная кровать, застеленная серым одеялом. У стены — деревянный стол, тяжелый, из старого дуба, почерневший от времени. На столе — раскрытая книга («Добротолюбие» в кожаном потрепанном переплете), чернильница с гусиным пером, стопка чистых листов и несколько писем, еще не распечатанных. У окна — табурет, на котором никто никогда не сидел. Лампада, иконы, тишина…

Было около одиннадцати вечера. Лето выдалось жарким, и старец днем почти не выходил из кельи — только к вечерней службе да за водой к источнику. Сейчас он ждал. Он знал, что кто-то придет — помысел подсказал ему еще утром, когда он молился перед литургией. Кто-то важный. Кто-то, кто принесет с собой не покой, а тревогу.

И этот кто-то пришел.

Шаги за дверью прозвучали в десять минут двенадцатого. Тяжелые, уверенные — не монашеские. Два шага — пауза — еще два. Человек останавливался, как будто колебался, но потом снова шел. В дверь постучали — три коротких удара, деревянным, не рукой.

— Войдите, — сказал старец по-гречески. Голос его был тихим, но в тишине кельи прозвучал, как удар колокола.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина в штатском — темно-серый костюм, белая рубашка без галстука, черные ботинки, начищенные до зеркального блеска. Лет пятидесяти, высокий, поджарый, с короткой стрижкой, в которой уже пробивалась седина. Лицо — жесткое, с резкими чертами, глубокими морщинами у рта и прищуренными глазами, которые привыкли смотреть на мир сквозь оптику прицела. Держался он прямо — военная выправка, которую не скрыть никаким пиджаком.

— Геронда? — спросил он по-гречески с легким акцентом — не иностранным, скорее, выдающим долгое пребывание за границей.

— Я — монах Паисий. Ты кто, сын мой?

Мужчина шагнул в келью, прикрыл за собой дверь. Остановился у порога, не решаясь сесть.

— Меня зовут Стефанос Пападопулос. Я полковник греческой военной разведки.

Старец не удивился. Он знал — еще до того, как этот человек открыл рот. Не потому, что читал мысли — потому что помысел уже несколько дней показывал ему лицо этого человека, искаженное страхом.

— Садись, Стефанос, — сказал Паисий, указывая на табурет у окна. — Ты пришел издалека. Не только дорогой — душой.

Полковник сел. Он сидел на краю табурета, держа спину прямой, руки положил на колени. На правой руке — старые шрамы, на левой — обручальное кольцо, которое он нервно крутил пальцами.

— Геронда, у меня нет времени на долгие разговоры. Я пришел спросить вас прямо. Вы знаете пророчества — о войне, о Константинополе, о Турции. Я хочу знать дату. Когда это случится?

— Зачем тебе дата? — спросил старец. Его глаза, выцветшие и слезящиеся, вдруг стали острыми, как у хищной птицы. — Чтобы подготовиться? Или чтобы убежать?

Полковник дернулся.

— Чтобы спасти людей. Я служу Греции. Если я буду знать, когда начнется война, я смогу вывести войска, эвакуировать мирных...

— Ты лжешь, — спокойно сказал Паисий. — Ты хочешь знать дату, чтобы продать ее. Своему начальству. Или туркам. Или тому, кто больше заплатит.

Пападопулос побледнел. Его лицо стало серым, как пепел.

— Вы не имеете права...

— Я имею право говорить правду, потому что я старик и мне нечего терять, кроме совести. А ты, полковник, ты потерял совесть давно. Когда согласился шпионить за своими же.

— Я не шпион!

— Ты был на встрече в Анкаре три месяца назад. Ты передал туркам имена трех греческих агентов в Стамбуле. Двоих из них расстреляли. Третьего пытают до сих пор. — Паисий говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово падало, как молот. — Ты думал, что никто не узнает? Ты думал, что Бог не видит?

Полковник вскочил. Табурет опрокинулся, ударился о стену. Он стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки.

— Как вы... откуда...

— Неважно. Бог дает знания тем, кто Его любит и чья душа открыта для Него. И Он мне открывает то, что дОлжно. В том числе и то, что ты пришел сюда не каяться. Ты пришел выведать дату, чтобы продать ее туркам во второй раз. За большие деньги. Потому что первый раз тебе заплатили мало.

Пападопулос опустился на колени. Не от раскаяния — от усталости. Он смотрел в пол, и плечи его дрожали.

— Геронда, — сказал он хрипло, — я проиграл. У меня долги. Карты, женщины, ставки на скачках... Я должен людям, которые не прощают. Если я не отдам им деньги до конца года, они убьют меня. И мою семью.

— Ты должен был подумать об этом раньше.

— Я знаю. Но теперь поздно. Мне нужна дата. Любая дата. Я скажу туркам, что война начнется тогда-то, они подготовятся — и заплатят. А я скажу им, что дата — ложная. Они не смогут проверить. К тому времени я уже буду далеко.

Паисий молчал долго — так долго, что полковник поднял голову. Старец сидел неподвижно, глядя в лампаду. Пламя дрожало, отражаясь в его глазах.

— Ты не получишь дату, — сказал он наконец. — Я не скажу ее тебе. Но я скажу другое. Турки продвинутся на шесть миль. Не больше. И тогда на них придет бедствие с севера и Турция исчезнет с карты.

— Это я знаю. Это знают все. Мне нужна дата.

— Даты не будет. Но я скажу тебе вот что: когда воды Евфрата перекроют плотиной. Когда мечеть Омара рухнет. Когда священник с Севера прочтет молитву, которую нельзя читать до конца. Тогда — война.

Полковник замер.

— Какой священник? Где? Когда?

— Не спрашивай того, что тебе не нужно знать.

Пападопулос встал, прошелся по келье — три шага туда, три обратно.

— Вы не хотите мне помогать. Вы хотите, чтобы я умер.

— Я хочу, чтобы ты покаялся, — сказал Паисий. — Это единственное, что может тебя спасти. Не дата — покаяние.

— Слишком поздно.

— Никогда не поздно признаться в своих грехах – главное делать это свободно и от чистого сердца.

Старец поднялся. Он был маленьким, ссохшимся, но вдруг показался выше — будто тень его выросла, заполнив келью.

— Слушай меня, Стефанос. Ты умрешь через двадцать лет. Не от рук кредиторов — от яда, который тебе подсыпят те, кому ты служил. Ты умрешь в машине, на пустынном шоссе, и никого не будет рядом, чтобы перекрестить тебя. Но если ты покаешься сейчас — твоя душа будет спасена. Если нет — будешь мучиться, как тот, кого ты продал.

Полковник опустил голову.

— Я не могу, геронда. Я слишком глубоко увяз.

— Тогда уходи. И запомни: ты прочитаешь то, что лежит на столе. И это убьет тебя раньше, чем яд.

Пападопулос поднял глаза. На столе, рядом с книгой, лежала папка — тонкая, старая, перевязанная выцветшей красной лентой. Он не заметил, когда она появилась. Ее не было, когда он вошел.

— Что это? — спросил он, протягивая руку.

— Тайна, — ответил Паисий. — Та, которую ты искал. Но помни: тот, кто ее откроет, умрет.

Полковник взял папку. Лента рассыпалась у него в пальцах — материал истлел от времени. Он открыл ее.

Там были фотографии. Планы. Рукопись «Апокалипсис Арсения». И список — три имени.

Он читал долго — пятнадцать, двадцать минут. Паисий не мешал, стоял у окна, глядя в ночь. Звезды над Афоном были крупными, яркими, как лампады в небесной церкви.

Когда полковник поднял голову, лицо его было белым.

— Здесь все, — прошептал он. — Все пророчества. Все даты. Кроме одной.

— Которой нет, — сказал старец.

— Но третье имя — мое?

— Твое. И двух других, которые прочитают эту папку.

— Кто они?

— Увидишь.

Пападопулос закрыл папку, прижал к груди.

— Я возьму ее.

— Она уже твоя.

— Что я должен делать?

— Молись. Каждый день. Каждую ночь. Даже когда не веришь. Особенно когда не веришь.

Полковник кивнул, повернулся к двери. На пороге обернулся.

— Геронда, а вы? Вы будете молиться за меня?

Паисий улыбнулся — впервые за вечер.

— Я молюсь за всех. Даже за тех, кто продает Родину. Потому что и они — дети Божьи. Ошибшиеся, слепые, потерянные. Но дети.

Полковник вышел. Дверь закрылась.

Старец остался один. Он подошел к лампаде, подлил масла. Пламя вспыхнуло ярче, осветив иконы, стол, пустой табурет.

Он сел на скамью, закрыл глаза и начал молиться — за Стефаноса Пападопулоса, который только что нес в руках свою смерть. За тех, кто прочитает папку после него. За девочку, которая еще не родилась, но уже была в помысле — за нее, за ее страх и ее мужество.

Время текло медленно, как масло.

Лампада горела.

Звезды гасли.

Афон спал.

А в мире, далеко за морем, уже собирались тучи — те самые, которые через тридцать лет прольются кровью.

Но это будет потом.

А сейчас — тишина.

---

ГЛАВА 1

Та, которая ищет

Трасса Эгнатия-Одос тянулась через фракийскую равнину, как серая змея, уснувшая среди полей. Справа — бескрайние табачные плантации, уже убранные, голые, чернеющие под ноябрьским небом. Слева — горы Родопы, темные, зубчатые, с шапками облаков, зацепившихся за вершины. Ночь опускалась быстро — по-балкански, без сумерек: только что был серый, промозглый день, и вот уже тьма, густая, как меласса, вытеснившая все, кроме огней редких деревень.

София Лекка вела машину уже три часа. «Фиат» 2019 года, взятый напрокат в Салониках, чихал на подъемах, но шел. Лобовое стекло то и дело запотевало изнутри — сказывалась разница между холодным ноябрем и ее дыханием, участившимся от напряжения. Она то и дело протирала стекло тыльной стороной ладони, оставляя мокрые разводы. Радио ловило только помехи — где-то далеко, на средних волнах, плакала византийская литургия, перемежаясь с греческими новостями, которые она не слушала.

Она устала. Не просто физически — та усталость, которая накапливается годами, когда ты расследуешь дела, в которых люди либо лгут, либо умирают, либо и то и другое. Софии было тридцать четыре, но выглядела она на все сорок: глубокие морщины у губ, тени под глазами, которые не скрывал никакой тональный крем, и взгляд — пронзительный, темный, умеющий видеть то, что другие прячут. Довольно высокая для гречанки, стройная, но с налетом той усталой худобы, когда человек забывает поесть. Черные волосы, густые, некрашеные, собранные в низкий хвост, из которого вечно выбиваются непослушные пряди. София всегда любила удобную одежду, почти мужскую: темные джинсы, свитер крупной вязки, куртка-бомбер с множеством карманов, где лежали диктофон, запасные батарейки, маленький фонарик и пачка крепких сигарет, которые она курила, только когда нервничала.

Сейчас она нервничала.

Интервью с отцом Афанасием было назначено на девять вечера. Место — маленький монастырь святого Георгия Победоносца в двадцати километрах от Комотини. Священник, как он сказал по телефону голосом, скрипучим, как несмазанная дверь, «обладает сведениями, которые нельзя доверять бумаге». София слышала это уже раз сто от разных информаторов. Девяносто девять раз из ста это оказывались байки, выдумки или откровенные галлюцинации. Но сотый... сотый менял жизнь. Или заканчивал ее.

Она думала о своем редакторе, Петре Николаидисе, который вручил ей это задание три месяца назад. «София, — сказал он, глядя поверх очков с толстыми линзами, — у нас есть читатели, которые верят в пророчества. А есть читатели, которые хотят разоблачать пророчества. Те и другие платят деньги. Сделай материал, который устроит всех».

Она сделала. Объехала пол-Греции, поговорила с двумя десятками монахов, тремя епископами и одним бывшим полковником разведки, который наотрез отказался говорить на диктофон. Все они цитировали старца Паисия — афонского подвижника, умершего в 1994 году, но оставившего после себя сотни предсказаний. О войне. О падении Турции. О возвращении Константинополя.

Большинство журналистов отнеслись бы к этому с иронией. София относилась с профессиональным любопытством. Но чем глубже она копалась, тем меньше оставалось иронии. Слишком много совпадений. Слишком много странных смертей. И слишком много людей, которые начинали говорить — и замолкали навсегда.

Отец Афанасий, например, трижды переносил встречу. Сначала — «прихворнул». Потом — «уехал в Салоники». Потом — «забыл, что обещал». Но когда София уже собиралась плюнуть и вернуться в Афины, он вдруг позвонил сам — в два часа ночи, голосом, полным страха: «Приезжайте. Скорее. Я должен передать это, пока не поздно».

И вот она здесь.

Фары выхватили из темноты деревянный крест на обочине — низкий, покосившийся, с иконкой Божией Матери в пластиковом футляре. За крестом начиналась грунтовая дорога, уходящая вверх, в холмы. София свернула. Машину затрясло — колеса заскользили по грязи, оставшейся после вчерашнего дождя.

Монастырь показался неожиданно: стена из серого камня, ворота с кованой решеткой, над ними — колокол, черный, с отбитым краем. Ни огня. Ни души. Только ветер шуршал сухими листьями, нанесенными к стене.

София заглушила двигатель, посидела минуту, собираясь с мыслями. Потом вышла. Воздух был холодным, прозрачным, пахло прелыми листьями и ладаном — откуда здесь ладан? Может, изнутри, через закрытые окна.

Она подошла к воротам, потянула за железное кольцо. Внутри загремел засов.

— Кто там? — голос из темноты, старческий, дрожащий.

— София Лекка, «Элефтеротипия». Мы договорились.

Пауза. Потом звук отодвигаемого металла. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить человека. София протиснулась внутрь.

Во дворе было темно, только в одном окне, на втором этаже, горел слабый свет — лампада, не электричество. Стены двора были сложены из рваного камня, кое-где заросшего мхом. Посередине — колодец с журавлем, наклонившимся, как старик на молитве. В углу — куча дров, аккуратно сложенная, и топор, воткнутый в чурбак.

— Сюда, — сказал священник, поворачиваясь спиной.

Отец Афанасий оказался маленьким, ссохшимся, с редкой седой бородой, которая росла клоками, как лишайник на старой стене. Одет в подрясник из черной шерсти, многократно штопаный. На ногах — стоптанные кожаные тапочки. Но глаза — живые, темные, с тем странным блеском, который бывает у людей, слишком долго проживших в одиночестве.

Он провел Софию в келью — небольшую комнату на первом этаже, где пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым, похожим на высушенные травы. Стены были сплошь завешаны иконами — черные от времени доски, с едва различимыми ликами. В красном углу — лампада перед Владимирской Божией Матерью, масло в ней горело ровно, без копоти. Стол — тяжелый деревянный, с выдвижными ящиками. На столе — стопа бумаги, чернильница с гусиным пером (для чего в двадцать первом веке перо? — подумала София) и потертая Библия.

Отец Афанасий жестом пригласил ее сесть на табурет напротив. Сам опустился на низкую скамью у стены, сложил руки на коленях. Несколько секунд молчал, разглядывая ее лицо.

— Вы похожи на мою племянницу, — сказал он наконец. — Та тоже все время куда-то спешила. Умерла в тридцать два. Рак.

София промолчала. Она привыкла к таким разговорам — люди, особенно старые, особенно религиозные, часто начинали с чужих смертей, чтобы подготовить себя к собственным.

— Отец Афанасий, вы сказали, у вас есть информация о пророчествах старца Паисия, которой нет ни у кого. Я слушаю.

Он кивнул, помолчал еще немного, потом заговорил — медленно, с длинными паузами, будто выковывал каждое слово на наковальне памяти.

— Я был послушником в келье старца в восемьдесят восьмом году. Приходил туда на лето — помогать, учиться. Старец тогда уже болел, ходил с трудом, но дух был крепкий. К нему приезжали люди со всего мира. Политики, военные, простые крестьяне. Он никому не отказывал. Но были... особенные визиты. Те, о которых он запрещал говорить.

Отец Афанасий перевел дух. София незаметно включила диктофон, спрятанный в кармане куртки.

— Один такой визит был в августе, — продолжил священник. — Приехал мужчина в штатском, но я сразу понял — военный. Выправка, взгляд... Он не назвал имени, но старец знал его. Я этого человека встретил на улице, когда незадолго по его появления геронда попросил меня выйти. Они беседовали в кельи. Я сидел на пенечке и слышал только обрывки фраз. Голос полковника — возбужденный, срывающийся. Голос старца — спокойный, ровный, как у человека, который видит то, что случится через сто лет.

— Полковника? — переспросила София. — Вы знаете его имя?

— Потом узнал. Стефанос Пападопулос. Служил в военной разведке. Но в тот день он был просто перепуганным человеком, который узнал слишком много.

— Что именно он узнал?

Отец Афанасий поднял на нее глаза. В их глубине, за пеленой старости, плескалось что-то, похожее на страх.

— Он узнал дату. Когда начнется война, которая сотрет Турцию с лица земли. Старец сказал ему эту дату, когда они остались вдвоем. Я слышал только последние слова: «Турки продвинутся на шесть миль. Не больше. И тогда на них придет бедствие с севера».

София почувствовала, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к ноябрьскому ветру.

— Шесть миль, — повторила она. — Пророчество о шести милях. Я читала об этом. Многие православные сайты цитируют.

— Да, но никто не знает даты. Полковник узнал. И это его убило.

— Он умер?

— Через двадцать лет. Сердечный приступ за рулем. Но перед смертью он передал кое-что епископу Афинагору. А епископ — мне. Я не хотел брать. Но он сказал: «Когда придет журналистка с глазами, которые видели слишком много, отдай ей».

София нахмурилась.

— Епископ знал, что я приду?

— Епископ умер четыре года назад. Но он знал, что придет кто-то. Потому что так сказано в бумагах, которые он хранил.

Отец Афанасий с трудом поднялся, подошел к шкафу — высокому, почерневшему от времени, с резными дверцами. Отпер висячий замок ключом, висевшим на гвозде у него на груди, под подрясником. Достал с верхней полки сверток — перевязанный выцветшей лентой, когда-то красной, а теперь розовато-серой. Протянул Софии.

— Возьмите. Я слишком стар для таких тайн. Мне осталось только молиться.

София взяла сверток. Она осторожно развернула плотную бумагу, которая оказалась старой папкой из прессованного картона. На обложке — ни названия, ни даты. Только одно слово, выведенное аккуратной каллиграфией, какой сейчас уже не пишут: «Μυστήριο» — «Тайна».

Она открыла папку.

Внутри — стопка пожелтевших фотографий, листы с рукописным текстом на греческом, турецком, русском, сложенные военные карты с нарисованными стрелами, и один отдельный лист, переложенный калькой. На том листе — список:

«Οι τρεις που διάβασαν την Αποκάλυψη του Αρσενίου» — «Трое, кто читал Апокалипсис Арсения».

И три имени.

Первое — перечеркнуто красным: «Στέφανος Παπαδόπουλος, 11.09.2008».

Второе — перечеркнуто красным: «Δημήτρης Αγγελόπουλος, 17.02.2015».

Третье — нетронутое: «Μεχμέτ Σιμσέκ, Στρατηγός, Άγκυρα».

Под списком — приписка, сделанная той же рукой, но с большим нажимом, почти продавившим бумагу:

«Кто следующий?»

София подняла глаза. Сердце билось где-то у горла.

— Что это, отец Афанасий?

Священник не успел ответить.

В тишине ночи раздался звук — металлический, резкий. Кто-то отодвигал засов на воротах. Отец Афанасий побледнел.

— Я никого не ждал, — прошептал он.

София вскочила, сунула папку в рюкзак. Второй звук — шаги по гравию. Тяжелые, уверенные. Не один человек — двое, нет, трое.

— Спрячьтесь! — крикнула она священнику, но тот стоял, как вкопанный, крестясь мелко и часто.

Дверь кельи распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стояли трое. Черные униформы без опознавательных знаков. Балаклавы. И автоматы с глушителями — София узнала модели, длинные, с тактическими цевьями, какие используют спецподразделения.

— Папку, — сказал тот, что стоял впереди, по-гречески с легким акцентом. — Быстро.

Отец Афанасий шагнул вперед, закрывая собой Софию.

— Не давайте, — сказал он. — Именем Господа нашего...

Три выстрела. Почти бесшумных — только цок-цок-цок, как пробки из бутылок.

Священник рухнул на пол, не договорив. Кровь хлынула из груди, заливая подрясник, растекаясь по каменным плитам черным пятном, которое в свете лампады казалось маслянистым, живым.

София не закричала. Не застыла. Она действовала на рефлексах, выработанных годами работы в горячих точках — не в Греции, конечно, но в Сирии, в Ливане, на границе с Ираком, куда ее посылали на спецзадания. Рюкзак — на плечо. Кувырок в сторону — к окну, которое она заметила еще при входе, маленькое, квадратное, выходящее во двор.

Окно не открывалось, но стекло было старым, тонким, с пузырями. София ударила в него ногой, обмотав руку курткой. Стекло разлетелось. Она перевалилась через подоконник, упала на землю, больно ударившись плечом. За спиной — крики на турецком. Снова выстрелы — пули пробили стену над ее головой, выбивая куски штукатурки.

Она побежала.

---

ГЛАВА 2

Корни оливы

(предыстория Софии Лекка)

1989–2015 годы. Салоники — Афины — Ближний Восток

София родилась в Салониках, в старом районе Ано-Поли — Верхнем городе, где улицы настолько узки, что две машины не разъедутся, а дома лепятся к склонам, как ласточкины гнезда. Там, среди византийских стен, петушиных криков и запаха жасмина, прошло ее раннее детство.

Дом ее бабушки Елены стоял на улице Святого Димитрия, в тени платана, которому, говорили, не меньше трехсот лет. Стены дома помнили турок, помнили великий пожар 1917 года, помнили бомбежки 1941-го. На первом этаже была мастерская — бабушка Елена писала иконы. Сосновые доски, левкас, сусальное золото, яичная темпера в глиняных горшках. Запах льняного масла и скипидара был для маленькой Софии запахом дома.

Елене было за семьдесят, когда родилась внучка. Она вышла из семьи иконописцев, которые передавали ремесло от отца к сыну пять поколений. «А мне Бог дал только дочерей, — говорила она, — и теперь я научу тебя, София, потому что искусство не должно умирать». Девочка рано научилась держать кисть, смешивать краски, наносить тончайшие слои левкаса. Но больше всего ей нравилось слушать бабушкины рассказы.

Их бабушка вела по вечерам, когда мастерская затихала и только лампада мерцала перед иконой Божией Матери. София сидела на табурете у ног старухи, положив голову ей на колени, и слушала.

— Когда турки взяли Константинополь, в 1453 году, моя прапрапрабабка бежала оттуда с иконой Спасителя в руках. Она шла пешком до Салоник, три недели, и все время ей снился один и тот же сон: белокурый народ с севера войдет в Город и вернет его нам. Не силой — чудом. И тогда мы снова будем петь в Святой Софии.

— А когда это будет? — спрашивала София.

— Не скоро. Может, при твоей жизни. Может, при жизни твоих детей. Но будет. Старец Паисий, которого я знала лично, говорил, что пророчество сбудется, когда в Греции перестанут бояться турок и начнут бояться Бога. А пока боятся, ничего не изменится.