Райтер и инквизитор

Илья горько усмехнулся. Ему ли не знать, как устроена эта изнанка. Всю свою сознательную жизнь он провел в роли «литературного негра» при дворе этой системы. Он не был звездным пропагандистом из телевизора, который с холеным лицом исходит пеной в вечерних эфирах, получая за это квартиры на Остоженке и ордена за заслуги перед Отечеством. Илья был тем, кто чистил за этими звездами авгиевы конюшни смыслов.

Он был тем самым невидимым чернорабочим, который за шестьдесят тысяч рублей в месяц и вечные обещания «повышения в следующем квартале» переписывал косноязычные, полуграмотные тезисы в стройные патриотические манифесты. Иногда, через третьи руки, он даже писал заготовки для речей министерских чиновников, которые без бумажки легко, не хуже среднестатистического пиндоса, да если ещё и с бодуна, могли спутать Австрию с Австралией, и составлял ура-отчеты о «прорывах в микроэлектронике», прекрасно зная, что весь «прорыв» заключается в переклеивании шильдиков на китайских платах. Его использовали, им вытирали ноги, его держали на коротком поводке, не позволяя подняться выше определенного уровня.

В какой-то момент Илья понял: это не просто конкуренция или невезение. Существует невидимый, но абсолютно непробиваемый стеклянный потолок. Своеобразный закрытый клуб, надгосударственная каста паразитов. Если ты не связан с ними узами кумовства, ритуального вранья или финансового криминала, если в твоей голове теплится хотя бы зачаток самостоятельной мысли — тебя никогда не подпустят к пультам управления дискурсом. Ты обречен до седых волос шестерить на подтанцовках у жирных, тупых ничтожеств, чья единственная заслуга — умение вовремя и глубоко лизнуть министерский зад. И теория заговора о тайном правительстве или глубинном государстве в ОВД Одинцово обретала черты вполне конкретных фамилий из телефонной книги его главреда Саввы Альбертовича.

Их завели в дежурную часть. За высоким стеклянным барьером, похожим на аквариум для особо опасных приматов, сидел майор с лицом цвета вареной колбасы и лениво листал ленту коротких видеороликов в запрещенной соцсети через VPN. На стене над его головой висел обязательный портрет Первого Лица в позолоченной рамке, под которым криво примостился плакат: «Россия — страна возможностей».

— Да уж, бл@дь, тут любая дичь возможна, даже невозможная — цинично подумал про себя Илья.

— Что там у вас, Пахомов? — не поднимая глаз от экрана, спросил майор. На экране смартфона в этот момент какая-то девица в купальнике крутила бедрами под кавказский поп-хит.

— Провокация, товарищ майор! Чистая заказуха, — Пахомов вытянулся во фрунт, преданно заглядывая в аквариум. — Работали в паре. Вот этот, с бэджем — Илья Богданов, из пишущих. Пытался организовать дискредитацию Вооруженных сил и исполнительной власти на камеру. Орал, матом крыл руководство, призывал к насильственному свержению из-за какого-то, якобы, беспилотника. Наводил панику среди отдыхающих граждан. А вот этот старик — соучастник. Выполнял роль наживки, документов нет, косит под невменяемого. Работали по заданию иностранных центров, сто процентов. Мы их прямо на горячем приняли.

Майор наконец оторвался от телефона, лениво перевел взгляд на Илью, затем на нищего.

— Беспилотник, говоришь? — майор хмыкнул, и в его глазах промелькнула сытая, циничная скука. — Богданов, ты вроде взрослый парень, в медиа работаешь. Должен понимать: если в сводках Минобороны беспилотника нет — значит, его нет в природе. А то, что у тебя над башкой летает — это, может, ворона перекормленная. Или каркас от теплицы ветром унесло. А ты панику сеешь. За это сейчас знаешь, как больно делают?

— Какая ворона?! — не выдержал Илья, чувствуя, как внутри закипает праведная ярость. — Она жужжала на весь район! Она на Капотню шла, на НПЗ! Вы тут сидите, жопы свои в тепле держите, пока страну по кускам растаскивают и жгут! Что я, не знаю?... Люди в приграничных областях в подвалах живут, пока вы тут в парках нищих прессуете ради галочки в отчете! У нас полстраны на трусы, носки и тепловизоры для солдат скидывается, последние копейки с пенсий отдают, а ваши начальники новые дворцы строят, а детки их, так и вовсе, за бугром замки возводят! Вам самим-то не тошно от этого цирка?!

Майор даже не изменился в лице. Он лишь вздохнул с видом учителя, слушающего дебильного ученика.

— О, Пахомов, пиши: «Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности, совмещенные с оскорблением представителей власти». Оформляйте в КАЗ (камеру административно задержанных) до утра. Завтра следователь из СК приедет, он у нас по «иноагентам» специализируется, быстро ему язык развяжет. Сдавайте вещи, ценности.

Нищий, всё это время стоявший за спиной Ильи молча и неподвижно, вдруг сделал полшага вперед. Железные наручники на его запястьях тихо звякнули. Он посмотрел на майора сквозь стекло аквариума, и на мгновение в дежурной части ОВД упало напряжение — люминесцентные лампы под потолком синхронно мигнули и жалобно затрещали.

— Ты судишь о возможностях страны по высоте заборов тех, кто тебя купил, майор, — тихо, но отчетливо произнес Старик. — Но забор не защитит, когда обрушится небо, которое они продали. Вы построили этот дом на лжи, и теперь удивляетесь, что из крана течет кровь. Да и самому тебе носить погоны недолго осталось. Вот — до завтра… Не далее чем к полудню ты уже сдашь своё удостоверение и отправишься на свой дачный участок выращивать кабачки и пить водку.

Майор на секунду замер. Его колбасное лицо побледнело, он судорожно сглотнул, словно ему в горло вонзилась невидимая рыбья кость. Какая-то глубинная, животная часть его ментовского естества, еще не до конца выжженная водкой и взятками, испуганно заскулила. Но приказ есть приказ, а инструкция — святыня.

— В камеру их, — сиплым, сорвавшимся голосом выдавил майор, поспешно утыкаясь обратно в экран смартфона, где девица в купальнике продолжала свой бессмысленный, бесконечный танец.

Глава 4. Смена респондента

Плотный, глухой стук двери, обитой серым ведомственным пластиком, прозвучал как финальный аккорд в затянувшейся пьесе. Современный Левиафан не тратился на железный скрежет из прозы Солженицына — он предпочитал евроремонт, скрытые петли и замки с электронными доводчиками. Сигнал на дежурке пискнул, подтверждая, что протокол изоляции выполнен успешно, и в камере административно задержанных ОВД воцарилась стерильная, хирургическая тишина.

Илья Богданов сидел на узкой антивандальной лавке из плотного композита, тупо глядя на свои туфли. Наручники с него сняли прямо перед КАЗом, во время личного досмотра в коридоре, но багровые, налитые кровью борозды на запястьях продолжали гореть так, словно металл всё еще въедался в кожу. Левое плечо, на которое пришелся основной вес сержанта Пахомова во время жесткого приема на газоне, ныло тупой, изнуряющей болью. В левом виске, куда прилетел ведомственный берец, пульсировала тяжелая гематома, отзываясь в ушах тонким, сухим писком. К горлу подкатывала легкая тошнота — верный маркер сотрясения мозга.

Камера жгла слизистую концентрированным хлорным раствором с привкусом дешевого жидкого мыла. Но хотя бы была чистой. Вычищенной от любой лихой романтики былых времен, даже никакой нацарапанной на стенах лагерной лирики. Безупречный серый керамогранит, монолитный унитаз из нержавеющей стали в углу и купольная камера под потолком, бесстрастно транслирующая серый куб в дежурную часть. Эта стерильность давила сильнее любого сырого подвала. Она наглядно демонстрировала, что машина отлажена, сыта и работает без сбоев, поглощая человеческий материал гигиенично и строго по регламенту.

Илья понимал, что его карьера политического райтера обнулилась в ту секунду, когда майор за барьером продиктовал Пахомову фабулу рапорта. Дальнейшая жопа виднелась как на ладони… Савва Альбертович не станет разбираться в сортах парковой мистики. В холдинге «Медиа-FrontEra» алгоритм безопасности работал быстрее судебной системы: фамилия Богданова исчезнет из штатного расписания задним числом еще до того, как дежурный адвокат по назначению доедет до Одинцово. Завтра утром его пропуск заблокируют, а на карту упадет последний расчет по окладу. Шестьдесят тысяч рублей — цена за попытку на секунду открыть глаза.

Илья остался один на один с пустотой, которую сам же годами маскировал красивыми синонимами и эвфемизмами в аналитических лонгридах.

Старик сидел на противоположном конце композитной скамьи. В этом стерильном боксе его ветхий серый плащ, испачканный подсохшей грязью Мещерского парка, выглядел как артефакт, по ошибке забытый реквизиторами. Нищий сидел абсолютно прямо, положив освобожденные от железа руки на колени. На его запястьях тоже темнели свежие следы от стали, но в его позе не было ни капли той сутулой, изломанной покорности, которая отличает завсегдатаев привокзальных площадей. Он смотрел спокойным, ровным взглядом, но Илье совершенно не хотелось затевать с ним беседу.

Нищий начал первым.

— Сильно болит? — негромко спросил, не поворачивая головы.

Голос его прозвучал без малейшего намёка на стресс и надрыв — в нем не было ни возрастной хрипоты, ни угодливых интонаций. Он был глубоким, матовым и чистым.

— Бывало и лучше, — буркнул Илья, аккуратно разминая затекшее плечо. — Спасибо вашему газонному перформансу. Если бы вы не решили устраивать хиповые посиделки посреди Одинцовского района!… А так…!!! Тааак… Всего лишь, моя жизнь только что превратилась в тыкву! Увольнение задним числом, блокировка пропуска и волчий билет во всех приличных медиа. Всё к кошачьим чертям. Я бы сейчас сдавал текст в редакции! Хотя не, вряд ли… Козёл-то этот всё равно не пришёл… Трусцой он, видите ли, по парку бегает, ценности демонстрирует… Что, мол, чем в Анталии на побережье по бассейнам и СПА салонам, то здоровее и дешевле, мол, по отечественным паркам импортозамещаться… Да ещё и интервью, мол, совершенно случайно первому попавшемуся журналисту на бегу дал… Ага… Не дал! С бодуна х#р побегаешь, когда котелку «бо-бо»…

Старик слегка повернул голову. В его глазах, по цвету напоминавших грозовое небо над осенней равниной, промелькнуло мимолетное любопытство.

— Стало быть, ты возлагал на некую встречу большие надежды, Илья. Что именно ты рассчитывал зафиксировать?

Богданов криво усмехнулся. Скрывать или выстраивать психологические баррикады уже не имело смысла — его социальный статус сгорел, как чучело Масленицы, уравняв его с этим бродягой. Злость на систему, которой он преданно служил, требовала выхода хотя бы в этой стерильной коробке.

— Я должен был зафиксировать новую реальность, отец. Ну, или её региональный аналог. У меня был назначен эксклюзив с Валерием Николаевичем — зампредом ведомства по импортозамещению смыслов. Человек-монолит. Архитектор нашей новой национальной скромности. Он должен был на камеру смартфона, типа для случайно подвернувшегося блогера, в спортивном костюме цветов государственного флага рассуждать о том, почему европейская сытость — это тупик, а наш удел — это духовная аскеза, очищение трудностями и консолидация вокруг традиционных ценностей. Двухчасовой манифест под онлайн статью с видео отрывками для федеральных инфо-каналов на фоне парковых пейзажей. Мой персональный пропуск в пул администрации.

— И монолит не пришел? — тихо уточнил старик.

— Монолит ушел в пике, — Илья горько сплюнул на серый керамогранит. — Помощник по телефону нес пургу про экстренное совещание, а телки из агентства уже выложили в закрытые каналы обезличенные сторис. Но и без имен все понятно… Валерий Николаевич третьи сутки без просыху гуляет на ведомственной даче. Кокаин, три элитные ботексные шлюхи, беспамятный угар под караоке. Они там жрут в три горла, пока страна затягивает пояса по их же чертежам. Им плевать на свои собственные манифесты, плевать на летящие беспилотники, плевать на меня и на всю эту духовность, которую они продают населению, как лежалый товар. Они построили для себя отдельный, закрытый рай за заборами, а мы для них — просто текстовый шум, который обслуживает их кассу. И самое смешное, отец... Мляяяяяяяяя… Я бы написал этот текст. Я бы вылизал каждую его цитату про аскезу до зеркального блеска, чтобы получить этот чертов шанс на левел-ап. Вот в чем настоящая грязь, а вовсе не в том газоне.

Илья замолчал, чувствуя, как внутри оседает ядовитый туман собственной беспомощности. В камере воцарилась тяжелая, плотная тишина. Светодиодная панель над головой горела ровно, без звука, лишая пространство малейшего намека на живое время.

Старик долго смотрел на журналиста. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества — только некое бездонное понимание, то ли ситуации, то ли и вовсе — самой природы человеческого компромисса. Так смотрят на чертеж сложного механизма, который пользователи умудрились приспособить для колки орехов. Наконец он медленно расправил плечи, и в этом движении появилось нечто такое, от чего Илья непроизвольно подобрался.

— Стало быть, твой монолит выбрал иную компанию, — негромко произнес нищий, фиксируя взгляд Ильи своими грозовыми глазами. — И пространство твоего глянцевого обмана осталось пустым. Что ж, Илья... Раз ты от своего монолита ответов так и не дождался, а душа требует компенсации, может, я на что сгожусь? — тихо, но с какой-то железной, непреклонной плотностью произнес нищий.

Нет, это не было похоже на издевку. Да любой актер позавидовал бы такой убедительной реплике. Да сам Станиславский бы поверил! Он это нес на полном серьезе. И продолжал, развивая мысль.

— Твой блокнот пуст, прежний мир обнулился. «Чертов шанс на левел-ап», говоришь? А божественный, не подойдёт? А что если судьба тебя вовсе не бьет, но напротив, благоволит тебе. Ты жаждал ответов? А ну как у меня найдутся ответы вообще на все твои вопросы? Подумай об этом. Да и камера – куда более экстравагантное место для эксклюзивных откровений, чем какой-то там парк. Авось на Пулитцеровскую премию такое интервью потянет, если на английский переведешь... Как считаешь? Раз уж твой блокнот остался чистым — давай перевернем страницу. Напиши обо мне. Возьми интервью у меня. Здесь, прямо в этой камере.

Глава 5. Расследование в закрытом контуре

Провокация удалась. Словосочетание «Пулитцеровская премия», прозвучавшее под массивными сводами Одинцовского КАЗ из уст нищего, подействовало на Илью как укол чистого адреналина. Мистический туман, нагнавший на него жути в автозаке, мгновенно рассеялся, уступив место профессиональной паранойе. В голове райтера, годами препарировавшего чужие медиа-кампании, со свистом завертелись шестеренки циничного рацио.

«Так, стоп. Какая, к черту, премия? Откуда этот дед вообще знает такие термины? И откуда эта театральная, мхатовская подача?» — Илья прищурился, лихорадочно выстраивая логическую цепочку. Картинка начала складываться в уродливый, но предельно понятный пазл. Перед ним сидел никакой не святой старец и не городской сумасшедший. Это был актер. Дорогая, ювелирно просчитанная подстава. Возможно, Савва Альбертович решил устроить ему финальный тест на лояльность, а может, это глубокая разработка какого-нибудь «Комитета по Охране Дискурса», решившего слить холдинг «Медиа-FrontEra» через управляемую провокацию.

Илья полез в карман брюк, куда сотрудники во время шмона поленились заглянуть глубоко, и нащупал там старый, чудом уцелевший репортерский блокнот-малыш и огрызок карандаша ИКЕА, завалявшиеся там со времен досанкционных поездок. Старик что-то говорил про оставшийся пустым блокнот — забавно, как в воду глядел… Мобильный телефон и диктофон остались в «аквариуме» у дежурного майора, но профессиональный инстинкт, спавший под толстым слоем лояльного конформизма, вдруг проснулся и затребовал реванша. Если его карьере всё равно белый и пушистый зверь, если завтра его упакуют по статье за экстремизм, а может и того хуже, то он хотя бы сделает то, ради чего шел на журфак — запишет правду, пусть и в малюсенький карманный блокнот.

Он вытащил эти убогие инструменты некогда великой профессии. Короткая деревянная палочка с полузатертым логотипом шведского мебельного гиганта выглядела в этом сером керамогранитном помещении как осколок погибшей, более развитой цивилизации. Цивилизации, где люди собирали шкафы по понятным инструкциям, а не клеили патриотические шильдики на чужие смыслы. Илья с треском раскрыл блокнот на первой чистой странице, с силой прижал грифель к бумаге, оставив жирную черную точку, и жестко посмотрел старику прямо в его грозовые глаза.

— Ладно. Давай поиграем в прессу, раз уж у нас дедлайн отменился. Будем считать это моим эксклюзивным интервью с Главным Экстремистом Одинцовского Района. Кто ты такой на самом деле? Только давай без метафор про «записанные имена». Чей ты проект? Чьи гранты? Может, ты из староверов каких? Или это перформанс художников-акционистов против застройки парка?

Старик не шелохнулся. Огрызок карандаша в руке Ильи не произвел на него никакого впечатления, словно это был не инструмент фиксации реальности, возомнивший себя волшебной палочкой, а обломанный кончик обычной сухой ветки. Он продолжал сидеть с той же невыносимой, царственной прямотой, и углы его губ трогала едва заметная, сострадательная усмешка.

— Ты ищешь бенефициара, Илья, — тихо произнес он, и в его голосе снова послышалась та странная, объемная глубина, которую Богданов так отчаянно пытался списать на сотрясение мозга. — Твой ум обучен искать за каждым словом чужой бюджет, тайный циркуляр или волю куратора. Ты не веришь, что у весеннего грома может не быть спонсора.

— Спонсор есть всегда, отец, — отрезал Илья, быстро стенографируя собственные вопросы, чтобы удержать ускользающее ощущение контроля. — В нашей экосистеме даже птицы бесплатно не гадят на министерские крыши. Твое появление на газоне именно в ту секунду, когда над парком шел беспилотник, и именно в пяти метрах от моей скамьи — это не совпадение. Слишком жирный тайминг для слепой случайности. Тебя вели по геолокации? В плаще зашит трекер? Кто слил тебе маршрут Валерия Николаевича? На кого ты работаешь — на либеральное крыло башни, которое хочет подсидеть министерских, или на зарубежные фонды?