Архитектура стыда

Если принять эту гипотезу, становится возможным сделать следующий шаг. Тогда главным событием психического развития оказывается не появление самосознания как такового, а возникновение внутреннего наблюдателя, который первоначально представляет собой интернализированную позицию другого человека. Именно он делает возможными рефлексию, самооценку, чувство достоинства, моральную ответственность и, наконец, стыд. Но здесь возникает вопрос, который до сих пор почти не обсуждался в психоаналитической литературе. Каким образом чужой взгляд вообще становится внутренней способностью личности? Иными словами, как внешний другой превращается во внутреннего другого? Именно этот переход станет предметом следующей главы. На мой взгляд, без его понимания невозможно построить последовательную теорию ни стыда, ни субъектности, ни человеческого Я вообще.

Глава 3. Изобретение Другого

Одним из самых глубоких заблуждений современной психологии является убеждение, что присутствие другого человека автоматически означает существование отношений. Мы настолько привыкли рассматривать развитие как процесс постепенного познания окружающего мира, что редко задаемся более фундаментальным вопросом: когда другой человек вообще начинает существовать в психической реальности субъекта? Ответ кажется очевидным. Другой существует с рождения. Младенец видит мать, слышит ее голос, ощущает прикосновения, реагирует на ее отсутствие. Однако все перечисленные факты относятся лишь к физическому присутствию другого. Они еще ничего не говорят о его психологическом статусе.

Психоанализ на протяжении всего своего существования постепенно разрушал иллюзию непосредственности человеческих отношений. Одним из самых важных его открытий стало понимание того, что в начале жизни человек взаимодействует не столько с реальным другим, сколько с теми психическими функциями, которые этот другой выполняет. Материнская грудь первоначально существует не как часть личности матери, а как источник насыщения. Лицо матери становится средством регуляции возбуждения. Голос превращается в механизм организации внутреннего ритма. Заботящийся взрослый существует прежде всего как совокупность функций, обеспечивающих психическое выживание младенца. Именно поэтому Фэйрберн говорил о зависимости ребенка не от удовольствия, а от объекта. Однако даже эта формулировка остается недостаточно радикальной. На ранних этапах развития ребенок зависит не от другого человека как субъекта, а от тех процессов, которые через него осуществляются.

Эта мысль приобретает особое значение, если обратиться к работам Дональда Винникотта. Его теория использования объекта обычно интерпретируется как описание момента, когда ребенок начинает признавать существование объекта вне собственного всемогущества. Однако подобное прочтение, хотя и соответствует тексту Винникотта, оставляет без ответа более глубокий вопрос. Что именно изменяется в психике в тот момент, когда объект перестает быть продолжением внутреннего мира? Ответ «ребенок начинает воспринимать реальность» оказывается слишком общим. Необходимо понять сам механизм этой трансформации.

На мой взгляд, ключевое событие заключается не в открытии независимого существования другого человека. Оно состоит в возникновении нового способа организации собственного опыта. До определенного момента психическая жизнь строится вокруг непосредственного переживания. Ребенок голоден, насыщается, испытывает страх, успокаивается, чувствует удовольствие или дискомфорт. Все эти состояния существуют как события самой жизни. Но постепенно происходит качественное изменение. Возникает возможность не только переживать опыт, но и обнаруживать себя как того, кто этот опыт переживает. Именно здесь появляется то, что позднее станет внутренней перспективой субъекта.

Традиционно считается, что подобная способность возникает благодаря развитию самосознания. Однако самосознение, как представляется, объясняет далеко не все. Человек может осознавать собственные мысли, желания и чувства, не испытывая при этом никакой необходимости смотреть на себя извне. Более того, значительная часть повседневной жизни протекает именно таким образом. Мы действуем, размышляем, разговариваем, не становясь постоянными наблюдателями самих себя. Следовательно, способность осознавать себя и способность видеть себя как объект чужого взгляда представляют собой различные психические процессы.

Здесь особенно полезными становятся идеи интерсубъективного психоанализа. Джессика Бенджамин неоднократно подчеркивала, что субъектность возникает не в результате отделения от другого человека, а благодаря взаимному признанию. Однако понятие признания нередко используется как нечто само собой разумеющееся. Что означает признать другого субъектом? И что должно произойти, чтобы субъект впервые смог признать самого себя?

Мне представляется, что ответ связан с фундаментальным изменением позиции другого человека во внутреннем мире. Пока другой выполняет исключительно функцию регуляции, он не существует как самостоятельная перспектива. Его присутствие ощущается, но не становится источником нового способа восприятия себя. Лишь тогда, когда психика интернализует не только заботу, но и саму возможность быть увиденной, возникает внутренний другой. Именно он позволяет человеку обнаружить собственное существование как существование, доступное чужому взгляду.

Следует подчеркнуть, что этот внутренний другой не совпадает ни со Сверх-Я Фрейда, ни с идеализированным объектом Кохута, ни с внутренним объектом Кляйн. Все эти структуры возникают позже и выполняют значительно более сложные функции. Внутренний другой, о котором идет речь, представляет собой гораздо более элементарное образование. Он еще не оценивает, не запрещает и не осуждает. Он лишь создает возможность двойной перспективы, благодаря которой субъект впервые обнаруживает самого себя как нечто, существующее не только изнутри собственного опыта, но и извне.

Именно здесь, как мне кажется, следует искать происхождение стыда. До тех пор пока человек полностью совпадает со своим непосредственным переживанием, стыд невозможен. Для него необходимо минимальное расхождение между тем, кто переживает опыт, и тем, кто способен увидеть этот опыт со стороны. Иначе говоря, стыд требует появления внутреннего пространства, внутри которого субъект становится одновременно переживающим и наблюдаемым. Это пространство не является ни чисто когнитивным, ни чисто эмоциональным. Оно представляет собой новую форму организации психической жизни.

Такой подход позволяет по-новому взглянуть на одну из самых известных феноменологических сцен, описанную Жаном-Полем Сартром. Человек подглядывает в замочную скважину, полностью поглощенный происходящим по ту сторону двери. В этот момент он не размышляет о себе. Все его существование направлено вовне. Но внезапный звук шагов заставляет его почувствовать присутствие другого человека. И в то же мгновение возникает стыд. Обычно этот эпизод интерпретируют как пример социальной оценки. Однако его значение значительно глубже. Сартр показывает не просто ситуацию разоблачения. Он демонстрирует момент, когда субъект впервые обнаруживает себя существующим в чужом мире. Не действие порождает стыд. Стыд рождается из внезапного открытия собственной видимости.

Психоанализ, как ни странно, редко обращал внимание именно на этот момент. Мы подробно исследовали внутренние объекты, перенос, идентификацию, привязанность, но почти не задавались вопросом, каким образом человек вообще приобретает способность существовать как видимое существо. Между тем именно эта способность, вероятно, является одним из важнейших условий всей последующей психической жизни. Без нее невозможно ни чувство собственного достоинства, ни моральная ответственность, ни любовь, ни творчество, ни психотерапия. Но невозможно и переживание стыда.

Если эта гипотеза верна, то следующий шаг становится неизбежным. Необходимо отказаться от привычного представления о стыде как о реакции на оценку. Скорее наоборот, сама возможность оценки появляется лишь потому, что субъект уже приобрел способность видеть себя как существующего в пространстве чужого взгляда. Следовательно, стыд следует понимать не как социальную эмоцию, а как фундаментальное условие возникновения внутреннего наблюдателя. И тогда возникает вопрос, который станет центральным для всей книги: если внутренний другой делает возможным человеческую субъектность, то почему эта же структура становится источником одного из самых болезненных человеческих переживаний? Почему способность видеть себя одновременно открывает путь и к достоинству, и к стыду? Именно с этого вопроса начнется следующая глава, где мы впервые попытаемся рассмотреть стыд не как аффект, а как архитектурный принцип человеческого Я.

Глава 4. Архитектура стыда

До сих пор мы рассматривали стыд преимущественно отрицательным образом, пытаясь определить, чем он не является. Мы пришли к выводу, что его нельзя полностью объяснить ни через тревогу, ни через вину, ни через развитие самосознания, ни через нарциссическую травму. Каждая из этих концепций позволяет увидеть отдельную сторону явления, но ни одна не отвечает на вопрос, почему именно переживание собственной видимости обладает столь необычайной психологической силой. Если человек уже способен воспринимать себя как отдельное существо, почему обнаружение этого факта вызывает не просто эмоциональную реакцию, а глубокое изменение отношения к самому себе? Ответ на этот вопрос требует отказаться от привычного понимания стыда как одного из множества аффектов и рассмотреть его как структурный принцип организации психической жизни.

В психоаналитической литературе принято говорить о структурообразующей роли тревоги. Действительно, именно тревога заставляет психику строить защиты, различать опасность и безопасность, формировать устойчивые способы регуляции аффекта. Однако тревога не отвечает на вопрос, где проходят границы самого субъекта. Она сообщает, что существует опасность, но не определяет, кто именно этой опасности подвергается. Аналогичным образом чувство вины регулирует отношения человека с собственными моральными представлениями, но предполагает уже существующее Я, способное оценивать свои поступки. Даже нарциссизм, который часто рассматривается как фундаментальная характеристика личности, описывает скорее отношение субъекта к самому себе, чем происхождение самого субъекта. Возникает впечатление, что психоанализ чрезвычайно подробно исследовал процессы, происходящие внутри уже сложившегося Я, но значительно меньше внимания уделил вопросу о том, каким образом это Я приобретает собственные границы.

Предлагаемая в этой книге гипотеза состоит в том, что именно стыд участвует в формировании этих границ. Разумеется, речь идет не о травматическом или хроническом стыде, а о гораздо более элементарном переживании, возникающем в тот момент, когда человек впервые обнаруживает возможность существовать одновременно в двух перспективах. Первая перспектива принадлежит непосредственному переживанию. В ней субъект действует, чувствует, желает, страдает, испытывает удовольствие или страх. Вторая перспектива возникает тогда, когда тот же самый опыт начинает восприниматься как доступный взгляду другого. До появления этой второй перспективы психическая жизнь остается одноплановой. После ее возникновения она приобретает рефлексивную структуру. Человек начинает существовать не только как источник собственного опыта, но и как возможный объект восприятия.

Следует подчеркнуть, что подобная двойственность не является исключительно когнитивной способностью. Она не сводится к развитию рефлексии или интеллекта. Многие животные способны узнавать себя в зеркале, некоторые обладают сложными формами социального поведения, однако это еще не означает существования того внутреннего пространства, которое делает возможным человеческий стыд. Отличительной особенностью последнего является не сам факт узнавания себя, а изменение онтологического статуса собственного существования. Человек обнаруживает, что он не только живет, но и может быть увиден живущим. Иными словами, он начинает существовать одновременно как субъект собственного опыта и как объект потенциального восприятия.

Именно здесь появляется необходимость в новом понимании Я. В классическом психоанализе Я чаще всего описывается как инстанция, регулирующая отношения между влечениями, требованиями реальности и Сверх-Я. Позднее к этим функциям добавились процессы идентификации, контейнирования, ментализации и саморегуляции. Однако во всех этих моделях Я выступает как относительно стабильная структура, уже присутствующая в психике. Между тем можно предположить, что Я следует понимать не как вещь или инстанцию, а как особую форму организации перспектив. Субъект становится Я не тогда, когда приобретает определенный набор психических функций, а тогда, когда оказывается способен одновременно занимать позицию переживающего и позицию наблюдаемого.

Такое понимание позволяет по-новому взглянуть на происхождение самосознания. Обычно считается, что человек сначала осознает себя, а затем начинает испытывать стыд. Однако не менее вероятна и обратная последовательность. Возможно, именно переживание собственной видимости впервые заставляет психику разделить непосредственный опыт и его внутреннее представление. В этом случае стыд оказывается не следствием сформировавшегося самосознания, а одним из условий его возникновения. Разумеется, подобная гипотеза требует дальнейшего обоснования. На данном этапе важно лишь отметить, что она позволяет объяснить ту исключительную роль, которую стыд играет в человеческой психике. Он затрагивает не отдельные качества личности, а саму форму существования субъекта.

Из этой точки зрения становится понятной еще одна особенность стыда, долгое время остававшаяся без удовлетворительного объяснения. В отличие от большинства других аффектов он почти всегда сопровождается желанием исчезнуть. Человек, испытывающий страх, стремится избежать опасности. Испытывая гнев, он хочет устранить препятствие. Переживая вину, он пытается исправить причиненный ущерб. Однако при стыде возникает совсем иное стремление. Субъект не столько хочет изменить ситуацию, сколько перестать быть видимым. Иногда это принимает форму желания спрятаться, отвернуться, замолчать или буквально исчезнуть. Подобная реакция становится вполне понятной, если предположить, что под угрозой оказывается не отдельное действие, а сама новая структура психического существования, основанная на возможности быть увиденным.

Вместе с тем именно здесь скрывается глубокий парадокс человеческого развития. То, что делает возможным стыд, одновременно делает возможными достоинство, ответственность, моральную чувствительность и любовь. Все эти формы опыта требуют существования внутренней позиции, с которой человек способен увидеть себя в отношении к другому. Иначе говоря, стыд не является случайным побочным продуктом цивилизации или культуры. Он представляет собой неизбежную цену той формы психической организации, которая делает человека существом, способным к этическим отношениям. Освободиться от стыда полностью означало бы отказаться не только от болезненного переживания собственной уязвимости, но и от самой структуры, благодаря которой человек способен признавать существование других субъектов.

Однако если стыд действительно играет столь фундаментальную роль, возникает следующий вопрос. Почему одна и та же психическая способность в одних случаях становится источником личностного роста, а в других превращается в разрушительную силу, лежащую в основе нарциссизма, агрессии, саморазрушения и хронического чувства собственной неполноценности? Иными словами, существует ли различие между стыдом, который способствует развитию субъекта, и стыдом, который начинает разрушать его изнутри? Именно к этому различию мы обратимся в следующей главе, где попытаемся показать, что привычное противопоставление «здорового» и «патологического» стыда значительно упрощает действительную картину психической жизни. Возможно, речь идет не о двух разновидностях одного чувства, а о двух принципиально различных способах организации отношения человека к самому себе.

Часть II. Внутренний свидетель

Глава 5. Два стыда

На протяжении последних десятилетий в психологической литературе прочно закрепилось различие между «здоровым» и «токсическим» стыдом. Эта классификация обладает несомненной клинической ценностью. Она позволяет отделить кратковременное переживание собственной неловкости или моральной несостоятельности от хронического чувства дефектности, пронизывающего всю личность. Однако подобное различие, как представляется, оставляет без ответа более фундаментальный вопрос. Действительно ли речь идет о двух степенях одного и того же переживания? Или между ними существует качественное различие, касающееся не интенсивности чувства, а самой структуры психического опыта?

На первый взгляд эти два состояния действительно отличаются лишь силой. Здоровый стыд ограничен конкретной ситуацией. Он возникает, когда человек обнаруживает несоответствие между собой и собственными ценностями, между своим поведением и ожиданиями другого или между тем, кем он хотел бы быть, и тем, кем оказался в действительности. Такое переживание, хотя и бывает мучительным, обладает одной важной особенностью: оно не разрушает субъекта, а, напротив, сохраняет возможность внутреннего диалога. Человек способен сказать себе: «Мне стыдно за то, что произошло». В этой фразе уже содержится принципиальное разделение между субъектом и переживанием. Стыд становится опытом, который можно исследовать, осмыслить и постепенно интегрировать в собственную историю.

Совершенно иначе устроен тот феномен, который принято называть токсическим стыдом. Здесь исчезает сама возможность подобного разделения. Человек больше не переживает стыд как одно из своих состояний. Он начинает существовать внутри него. Вместо утверждения «мне стыдно» возникает значительно более радикальное убеждение: «со мной что-то не так». Это различие может показаться чисто языковым, однако именно в нем скрывается принципиальная трансформация психической организации. В первом случае стыд относится к субъекту. Во втором субъект начинает относиться к самому себе как к воплощению стыда.

Подобная смена перспективы имеет далеко идущие последствия. Пока стыд остается переживанием, он сохраняет временный характер. Он может усиливаться или ослабевать, быть оправданным или ошибочным, исчезать под воздействием понимания, прощения или изменения обстоятельств. Однако если сам субъект начинает восприниматься как носитель неустранимого дефекта, время словно перестает существовать. Любая новая ситуация лишь подтверждает уже сложившуюся картину. Человек не ожидает возможного осуждения. Он заранее знает, что рано или поздно будет разоблачен. Именно поэтому хронический стыд столь часто сопровождается ощущением постоянного ожидания катастрофы. Катастрофой становится не какое-либо событие, а сама возможность быть увиденным.

Здесь особенно заметно различие между стыдом и виной. Вина допускает искупление. Даже при самых тяжелых моральных переживаниях субъект сохраняет надежду, что совершенное действие можно исправить, компенсировать или хотя бы признать. Стыд в его патологической форме подобной возможности не оставляет. Он направлен не на поступок, а на существование. Исправить можно ошибку. Невозможно исправить собственное бытие. Именно поэтому хронический стыд нередко приводит к совершенно иному способу психологической защиты, чем чувство вины. Вместо раскаяния возникают отрицание, грандиозность, агрессия, уход в изоляцию или полное эмоциональное онемение.

Интересно, что большинство психоаналитических описаний нарциссизма фактически представляют собой описания различных способов обращения именно с таким стыдом. Когда Кохут говорит о грандиозном Я, когда Кернберг анализирует патологический нарциссизм, когда Грин описывает мертвую мать или отрицательный нарциссизм, все они сталкиваются с одной и той же клинической реальностью. Однако центральным объектом анализа становится защита, а не то переживание, против которого она направлена. Между тем становится возможным перевернуть эту перспективу. Тогда нарциссизм оказывается не первичным феноменом, а одним из наиболее сложных способов избежать встречи с хроническим стыдом.

Подобная гипотеза позволяет иначе интерпретировать и многие формы агрессии. Принято считать, что человек нападает на другого потому, что испытывает ярость, ненависть или стремление к власти. Однако клинические наблюдения показывают, что непосредственным предшественником агрессивного действия нередко оказывается именно переживание унижения. Агрессия возникает не сама по себе. Она становится способом уничтожить источник стыда или, по крайней мере, восстановить утраченную целостность собственного Я. Это вовсе не означает, что вся агрессия сводится к защите от стыда. Однако вполне вероятно, что именно хронический стыд делает некоторые формы агрессии столь устойчивыми и столь мало зависящими от реальных обстоятельств.

Вместе с тем остается открытым вопрос, каким образом первоначально необходимая способность видеть себя глазами другого превращается в хроническое переживание собственной дефектности. Если стыд действительно участвует в формировании субъектности, то почему в одних случаях он способствует развитию, а в других становится источником психического разрушения? Ответ, по-видимому, следует искать не в самом стыде, а в тех отношениях, внутри которых он впервые возникает. До сих пор мы рассматривали стыд как внутренний процесс, однако его происхождение невозможно понять без анализа того взгляда, который делает этот процесс возможным. Ведь человек никогда не начинает стыдиться в пустоте. Его первый стыд всегда рождается внутри отношений с другим человеком.

Именно поэтому дальнейшее исследование должно быть посвящено не самому субъекту, а природе того взгляда, который постепенно становится частью его внутреннего мира. Все ли взгляды одинаковы? Почему один взгляд способствует развитию, а другой становится источником хронического самоуничижения? Каким образом внешнее отношение превращается во внутренний способ видеть самого себя? Ответы на эти вопросы позволят перейти от анализа самого стыда к исследованию того психологического пространства, внутри которого он впервые становится возможным. Именно это пространство и будет предметом следующей главы, посвященной феномену зеркалирования и происхождению внутреннего свидетеля человеческой жизни.

Глава 6. Внутренний свидетель

На протяжении всей предыдущей главы мы неоднократно обращались к одной и той же идее, почти не называя ее прямо. Мы говорили о взгляде другого человека, о возможности видеть себя извне, о возникновении двойной перспективы, внутри которой субъект одновременно переживает собственный опыт и становится объектом этого переживания. Однако за всеми этими описаниями скрывается более фундаментальный вопрос. Кто именно занимает эту вторую позицию? Кто является тем внутренним наблюдателем, в присутствии которого человек испытывает стыд, чувство собственного достоинства, неловкость или моральную ответственность? Пока этот вопрос остается без ответа, теория стыда неизбежно оказывается незавершенной.