Олигарх и деревенская Пышка

Матрена посмотрела на меня. На Глебова. Приняла решение в мою пользу и направилась к забору. Остальные потянулись следом с такой неохотой, словно их прервали на важном деле.

Барон фон Клюв уходить не спешил. Он сел посреди чужого двора и сделал вид, что живет здесь всегда.

– Барон, – позвала строго.

Петух посмотрел в сторону.

– Барон.

Никакой реакции. Глебов смотрел сочувствующе.

– У вас петух не слушается, – заметил он.

– Он независимый.

– Он наглый.

– Это его позиция. И ее надо уважать.

Что-то в уголке его рта дрогнуло. Еле заметно, на долю секунды, но я заметила, потому что смотрела внимательнее, чем следовало бы.

Стоп. Хватит смотреть, Аглая! Хватит!

Барон фон Клюв в итоге соизволил подняться и проследовать к дыре в заборе с таким видом, словно это было его собственное решение и никто его ни о чем не просил.

Я шла следом, не оглядываясь. Или почти не оглядываясь. Один раз все-таки оглянулась. Глебов стоял на крыльце, смотрел мне вслед, и в его взгляде было что-то, что я не смогла сразу расшифровать, а потом решила не расшифровывать вообще. Так надежнее.

Вернулась на кухню. Дядя Петя ждал с последним пирожком.

– Ну как? – спросил он с надеждой.

– Нормально, – сказала. – Куры погуляли.

– И что он?

– Злился.

– Хорошо злился?

Отлично. Преступно хорошо. Совершенно возмутительно хорошо.

– Терпимо, – ответила и пошла ставить чайник.

Барон фон Клюв запрыгнул на подоконник и уставился в сторону соседского двора с видом стратега, планирующего следующую операцию.

– Не сегодня, – сказала я ему тихо.

Петух покосился на меня с сомнением.

– Я сказала: не сегодня. Мне надо подумать.

Думать требовалось о многом. И совсем не о войне.

Ну все, Аглая Серафимовна. Ты в беде.

Глава 4 Кирилл «Эта женщина меня убьет»

Юрист приехал ровно в одиннадцать.

Сухой, аккуратный, с папкой документов в руках, Роман Эдуардович Сайкин вышел из машины, огляделся и деликатно промолчал.

Это был высший профессионализм: Роман Эдуардович умел молчать так, что это читалось как развернутый юридический комментарий.

Паша поставил во дворе раскладной стол и два стула, найденные в сарае, и мы сели работать. Июльское утро было тихим, пахло травой и нагретым деревом, откуда-то доносилось пение птиц.

В общем, идиллия, если не знать, что за забором живет рыжая женщина, которая часом раньше увела своих кур, словно делала мне одолжение.

Первые полчаса шли нормально. Роман Эдуардович раскладывал документы, обозначал слабые места в переговорной стратегии, объяснял позицию по земельным участкам. Я слушал, делал пометки, думал о цифрах.

Потом за забором что-то кукарекнуло. Я продолжал смотреть в документы. Потом кукарекнуло еще раз – ближе.

Потом послышались шаги по доскам, характерный звук, который я уже научился опознавать, и над верхним краем забора показалась рыжая голова в панаме набекрень.

– Доброе утро еще раз, – сказала Аглая Серафимовна, ни к кому конкретно не обращаясь, и исчезла.

Роман Эдуардович поднял голову.

– Соседка?

– Местная активистка. Очень активная активистка.

– Понятно, – он посмотрел на то место, где только что была голова в панаме, выражение его лица мне совершенно не понравилось, и вернулся к документам. – Продолжаем.

Продолжили. Минут через десять противный петух с пафосной кличкой возник у калитки – не знаю, когда и как он туда попал, калитка была закрыта. Петух сел перед ней, показывая свою вредность, весь в хозяйку.

Паша посмотрел на петуха. Петух посмотрел на Пашу.

– Прогнать? – спросил Паша.

– Он на улице. У нас нет оснований.

– Он смотрит.

– Пусть смотрит. К тому же он точно неадекватный, он уже клюнул меня сегодня.

Петух смотрел еще минут сорок, пока мы работали. Периодически кукарекал, делая это без видимой причины, просто чтобы обозначить присутствие. Роман Эдуардович к пятому разу перестал вздрагивать, что я счел профессиональным достижением.

После полудня мы собрали документы и поехали на встречу.

Деревенский клуб оказался зданием, которое помнило советский оптимизм и с тех пор немного устало. Фанерная сцена, стулья с гнутыми ножками, на стене выцветший плакат с призывом беречь природу и портрет Гагарина – ему здесь явно были рады больше, чем мне.

Народу собралось человек тридцать. Вся деревня плюс вчерашний мужик, который пел песни под моим забором. Он занял место в первом ряду, потом пересел на последний, прихватив при этом чужой стул.

Я встал перед аудиторией с планшетом. Слайды, визуализация, цифры, все серьезно, все многократно проверено. Роман Эдуардович сидел сбоку, этот человек мог вытерпеть любое собрание, платил я ему достаточно.

Первые десять минут прошли нормально. Потом открылась дверь. И я понял, почему несколько голов в зале одновременно повернулись, через секунду.

Аглая вошла в синем сарафане в мелкий белый цветочек с тонкими завязками на плечах, который сидел на ней так, словно был сшит персонально и с исключительно недобрыми намерениями. Рыжие волосы убраны в простой узел, из которого выбивались пряди.

Никакого кокошника. Никакого самовара. И на том спасибо. Но все было значительно хуже.

Девушка прошла через весь зал, села в третий ряд, закинула ногу на ногу и посмотрела на меня с выражением, которое говорило о том, что она уже заранее знает финал этой истории.

Паша у стены повернул голову. Смотрел секунды три, потом еще две. Потом с выражением искреннего эстетического удовольствия он просто начал на нее пялиться.

Хватит.

Я продолжил.

– Проект предполагает создание инфраструктуры, которая даст деревне рабочие места, налоговые поступления и туристический поток...

– А поля? – спросили из задних рядов.

– Часть угодий будет выкуплена по рыночной цене...

– Выше рыночной, – сказал голос из третьего ряда.

Аглая смотрела с вежливым презрением.

– Рыночная цена на землю сельхозназначения за гектар в нашем районе гораздо выше, чем указано в вашей концепции. Как вы это объясните, Кирилл Михайлович?

Роман Эдуардович под столом что-то быстро написал в блокноте.

– Цифры корректируются в процессе переговоров.

– Хорошо. Еще вопрос: приоритет при найме для местных – это на каких позициях конкретно?

– На всех доступных.

– То есть уборка и обслуживание. Управленческие позиции, согласно данным на странице семь, предполагают внешних специалистов. Правильно читаю?

Зал оживился. Кто-то загудел одобрительно. Мужчина в последнем ряду перестал жевать и навострил уши.

Аглая не кричала. Не размахивала руками. Сидела в своем цветочном сарафане, иногда сверялась с телефоном и задавала вопросы тоном человека, которому искренне интересно – не нападала, а уточняла. Это было значительно страшнее нападения.

Следующие двадцать минут напоминали шахматную партию, в которой одна сторона пришла играть в шашки. Каждый мой тезис она разбирала спокойно, по существу, без лишних слов. Страница семь, страница четырнадцать, раздел про экологическую экспертизу, который я сам считал формальностью, все это она прочитала.

Все!

К концу встречи половина зала хотела денег за землю, половина хотела, чтобы все осталось как есть, и все хотели послушать, что еще скажет Аглая.

Я закрыл планшет. На выходе Паша возник рядом.

– Сложновато, – заметил он.

– Вижу.

– Она хорошо подготовилась, – пауза. – Кирилл Михайлович, я мог бы с ней поговорить. Неофициально. Люди открываются, когда расслаблены, можно выяснить, где у нее настоящая позиция, что ей реально нужно. Она явно не против пообщаться...

Я посмотрел на Пашу.

Паша смотрел на дверь, в которую только что вышла Аглая, с выражением, в котором читался конкретный план. С прогулкой. Возможно, с сеновалом и всеми вытекающими на нем романтическими последствиями.

– Нет!

– Я в смысле просто разузнать...

– Паша. Нет.

– Но...

– Одно слово еще – и поедешь в Москву сегодня и будешь стоять у входных дверей в офис.

Паша закрыл рот. Роман Эдуардович изучал потолок с профессиональным безразличием.

Мы вышли на улицу. Я шел к машине и думал о том, что злость на Пашу была совершенно непропорциональной его предложению. Технически он предложил разумный разведывательный маневр. Ничего личного.

Ничего личного.Сел в машину и уставился в окно.

Рыжая соседка пришла в 20:30. Я работал на крыльце с ноутбуком и давно остывшим чаем, переписывал раздел про найм и злился на страницу четырнадцать, которая действительно содержала ошибку. Это было обиднее всего – она была права.

Калитка скрипнула. Аглая шла через двор с тарелкой, накрытой полотенцем. Сарафан тот же, волосы заплетены в косу, никакой боевой позиции, просто она сама в тишине июльского вечера. Почему-то именно так, без кокошника и самовара, она была сложнее всего предыдущего.

– Добрый вечер. Пришла извиниться.

– За что?

– За Барона. Он с утра чуть вас не покалечил.

– Да, было дело. Но птица, что с него взять.

Она чуть приподняла бровь, явно не ожидала, что я не стану спорить.

– С чем пришли? – кивнул на тарелку.

– Пироги. С картошкой, без сюрпризов и специально без грибов.

– Спасибо, – я встал.

Девушка поднялась на крыльцо, прошла мимо меня к столу, слишком близко прошла, я почувствовал легкий аромат чего-то теплого, домашнего, ванильного. Поставила тарелку и пошла обратно.

Проход был узким. Она остановилась. Я не отодвинулся.

Несколько секунд мы стояли так. Аглая смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах не было ни иронии собрания, ни искры утренних диверсий. В них было что-то другое, которое она, судя по выражению лица, предпочла бы не показывать.

– Страница семь. Пропишите конкретику по найму. Квоты, должности, ставки. Если хотите, чтобы люди поверили.

– Вы пришли мириться или консультировать?

– Я пришла с пирогами. Это просто наблюдение. Бесплатно.

– Мне не нужны бесплатные наблюдения.

– Вам нужно согласие деревни.

– А деревня смотрит на вас.

– Да, – сказала просто. Без торжества, без игры. Просто факт.

– Значит, если я договорюсь с вами...

– Этого никто не обещал, – ответила слишком быстро, и это была первая трещина в ее голосе за два дня.

– Но это было бы проще.

– Проще не значит правильно.

– Спасибо за пироги, – сказал я.

– Пожалуйста. И еще страница четырнадцать. Ошибка в расчете инфраструктурной нагрузки. До следующей встречи исправьте.

– Уже исправляю.

Она моргнула. Этого явно не ожидала. Потом ушла, не оборачиваясь, а я остался на крыльце.

За забором Барон фон Клюв кукарекнул коротко и, как всегда, с комментарием.

– Заткнись, – сказал я негромко.

«Эта женщина меня убьет»,– подумал я и не двинулся с крыльца еще минут десять.

Глава 5 Аглая «Я не должна хотеть этого мужчину»

Мне приснился сон. Нехороший сон. Вернее, очень хороший сон, что и делало его нехорошим.

Подробности я не стану описывать из соображений самоуважения, но скажу, что в этом сне фигурировал определенный мужчина без рубашки, июльский вечер, и никакого забора между нашими дворами – нового барина и моего – не было вообще. Совсем. И мне это не мешало.

Проснулась я в шесть утра с красными ушами и твердым намерением немедленно заняться делом. Любым. Желательно громким и физическим, чтобы выбить из головы все лишнее.

«Это просто сон,– сказала я себе строго, вставая с кровати. – Мозг работает ночью без цензуры. Это не значит ничего. Это физиология. Это все потому, что давно не было мужчины. Насколько давно, лучше не вспоминать».

Открыла окно, Барон фон Клюв сидел на заборе и смотрел на меня так, словно он знал все.

– Молчи, – предупредила я его.

Он промолчал. Что само по себе было красноречивее любого кукареканья.

Умылась, поставила тесто, перемыла всю посуду, прополола грядку с морковкой, починила петли на калитке и в половине девятого стояла на крыльце в домашней майке и шортах, пила чай и убеждала себя, что полностью пришла в норму.

Майка была старая, еще студенческая, короткая, с надписью «Сочи 2014», но дома можно и так. Никто не смотрит.

Никто не смотрит, Аглая.

В это время заскрипела калитка.

Валера появился во дворе с букетом полевых цветов размером примерно с небольшой стог сена. Васильки, ромашки, иван-чай, что-то желтое, чему я не знала названия.

Валера вообще любил масштаб. Он был тракторист, и подход к жизни у него был соответствующий: если делать – то с размахом, если молчать – то фундаментально.

– Аглаюшка, – сказал издалека, протягивая букет и улыбаясь так, как улыбаются люди, уверенные в хорошем приеме, – доброе утро. Пришел узнать, как ты.

– Привет, Валер. Нормально.

– Слышал, ты с этим московским опять воевала на собрании.

– Не воевала, а задавала вопросы по делу.

– Одно и то же, – он шагнул на крыльцо, положил букет на перила, оглядел меня с той спокойной мужской уверенностью, которая в нем всегда немного раздражала. – Пойдем погуляем вечером? На озеро. Мы давно не гуляли.

И вот в этот конкретный момент, пока я набирала воздух, чтобы сказать что-нибудь вежливое и уклончивое, потому что «гуляла» я с Валерой всего пару раз, и то сама не знаю почему, боковым зрением уловила, как на соседнем крыльце открылась дверь.

Глебов вышел с кружкой кофе. Снова без рубашки.

Ну конечно. Утренний стриптиз никто не отменял.

Я не знаю, что на меня нашло. Клянусь, не знаю. Что-то внутри сработало раньше, чем голова успела вмешаться. И я вдруг громко засмеялась, подхватила букет с перил, прижала к груди и посмотрела на Валеру таким взглядом, каким, по мнению режиссеров романтических фильмов, смотрят женщины, которым только что сказали что-то восхитительное.

– Какие цветы, Валерочка, – сказала с интонацией, которую сама от себя не ожидала. – Ромашки мои любимые и васильки.

Валера опешил. Он знал меня достаточно давно и прекрасно понимал, что «Валерочка» из моих уст звучит примерно раз в год и исключительно по особым поводам.

– Ну... да, я помню, – сказал Валера и моргнул.

Я шагнула к мужчине, поправила воротник его рубашки. Совершенно без причины – воротник был в полном порядке. Просто поправила, потому что в кино всегда так делают, и это всегда работает.

Господи, что я делаю?

Валера мгновенно истолковал это как зеленый свет. Я его понимаю, с его точки зрения иначе и быть не могло. Он шагнул вперед, обнял меня одной рукой за талию и потянулся к щеке.

– Валер, – сказала, отклоняясь.

– Аглаюш...

– Валера.

– Ну ты же сама...

– Я поправила воротник. Это не приглашение в койку.

Он отступил, обиженно засопел, не понимая, почему правила игры поменялись в середине партии. Обиженно, но без скандала. Валера был незлобивый, это у него всегда было хорошее качество.

Я краем глаза посмотрела на соседнее крыльцо.

Глебов стоял там и смотрел, не двигаясь с места, за то время, пока у меня было помутнение сознания, к нему присоединился охранник Паша.

Глебов смотрел не с любопытством и не с иронией. А с каким-то выражением, которое я затруднилась бы назвать точным словом, но которое определенно не было нейтральным. Взгляд был тяжелым, сосредоточенным и направленным именно на Валерину руку, которая секунду назад лежала у меня на талии.

«Ого,– подумала я. – Ого, Аглая Серафимовна. Это интересно».

Валера что-то почувствовал, у мужиков это, наверное, на уровне инстинкта. Обернулся, увидел Глебова. Посмотрел на меня. Снова на Глебова.

– Это он, что ли? – сказал Валера негромко.

– Это сосед. Временный. И да, это он.

– Понятно, – сказал Валера, но его тон говорил ровно про обратное.

Он аккуратно, без слов забрал у меня букет, положил его обратно на перила, взял мое лицо обеими руками и смачно поцеловал в губы, а потом пошел к калитке. На выходе обернулся:

– Аглаша, ты всегда знаешь, где меня найти. Буду ждать.

Это что за выступление сейчас было?

И спокойно, без хлопанья калиткой ушел, по-валерински. За это я его и уважала. Я повернулась к соседнему двору.

Глебов все еще стоял на крыльце, кружка с кофе в руке, взгляд на меня. Никакой рубашки. Это было абсолютно возмутительно и совершенно не помогало думать. Паша стоял, открыв рот, и это было забавно.

– Доброе утро, Кирилл Михайлович, – сказала через забор и показала лучшую свою улыбку.

Он не ответил сразу. Смотрел секунды три. Потом произнес:

– Доброе.

Одно слово. Голос ровный, как всегда. Но взгляд никуда не делся, он был все такой же тяжелый, все так же направлен на меня, и теперь, когда Валеры не было, он переместился с плеча чуть выше. То есть на меня. На всю меня.

Я стояла на крыльце в майке «Сочи 2014». Старой, короткой, домашней. Той самой, которую надевают, когда никто не смотрит.

И тут я опустила голову.

Майка была очень короткой. Она была очень старой и очень тонкой. И на мне не было ничего под ней. Совсем ничего, потому что в шесть утра на собственном крыльце это казалось совершенно лишним.

О нет. Он видел все! И Валера тоже!

Подняла взгляд, Глебов смотрел на меня, и в его лице появилось что-то, чего я раньше не видела. Не ирония и не холодная деловитость, а что-то значительно опаснее. Он толкнул Пашу в бок локтем, тот закашлял.

Я развернулась и ушла в дом с такой скоростью, которая в других обстоятельствах могла бы считаться бегством. В коридоре остановилась, прижалась спиной к закрытой двери и уставилась в потолок.

Барон фон Клюв уже сидел на сундуке и смотрел на меня с хорошо знакомым выражением.

– Молчи, – сказала.

Он молчал.

Ну все, Аглая Серафимовна. Это уже не война. Это катастрофа.

За дверью, на соседнем крыльце, было тихо. Но я почему-то была уверена, что он еще стоит там с кружкой кофе и смотрит на мою закрытую дверь.

Я не должна была хотеть этого мужчину. Категорически не должна.

Глава 6 Кирилл «Я здесь по делу. Напоминаю себе»

Сон был неприличным.

Не в том смысле, что страшным или тревожным, с такими я умею работать, это просто нервная система.

Сон был неприличным в другом, значительно более конкретном смысле. Со вполне определенным содержанием, рыжими волосами в главной роли и полным отсутствием одежды между двух тел.

Проснулся в половине седьмого с жутким стояком, которого мне еще не хватало до кучи в этой деревне – к первой куче проблем.

Несколько минут лежал, уставившись в деревянный потолок с мыслью о том, что месяц в деревне явно влияет на психику быстрее, чем я рассчитывал. И что как бы не пришлось вызывать сюда Селену.

«Это просто реакция на стресс,– сказал я себе. – Новая обстановка, непривычный режим, отсутствие нормального кофе. Мозг компенсирует. Ничего личного».

Встал. Умылся холодной водой из рукомойника, баня с птенцами в дымоходе все еще была нетронутым птичьим заповедником. Открыл ноутбук, нашел страницу четырнадцать с проклятой ошибкой в инфраструктурной нагрузке и попробовал сосредоточиться на цифрах.

Цифры стояли на месте и молчали. Сон не уходил. Член стоял все так же крепко, цифры не помогали. Через какое-то время сдался, сварил кофе в турке на газовой плите, мы с Пашей наконец освоили этот процесс после двух дней экспериментов, и вышел на крыльцо.

Утро было тихим, влажным, пахло скошенной травой и цветами. Солнце поднималось над березами, деревня еще не проснулась толком, и в эту минуту Малые Петушки выглядели именно так, как написано в концепции: «нетронутая русская природа с огромным туристическим потенциалом».

Сделал глоток кофе и напомнил себе, зачем здесь нахожусь. Бизнес-план. Фельцман. Спор. Месяц в деревне. Работающий актив на выходе. Все просто. Все четко. Все под контролем.

В этот момент со стороны соседнего двора скрипнула калитка. Я скосил взгляд автоматически, без особого умысла. Просто обернулся на звук.

На крыльце дома через забор стояла Аглая Серафимовна Василькова в майке, которая, по всей видимости, помнила сочинскую Олимпиаду лучше, чем большинство ее участников.

Короткая и тонкая майка с надписью, которую я разглядел только потому, что невольно смотрел достаточно внимательно. Надпись красовалась на груди, на которую и слепой бы обратил внимание.

Рядом с ней стоял мужик.

Широкий в плечах, в клетчатой рубашке и кепке, с букетом полевых цветов, который по объему мог бы украсить областной праздник. Он что-то говорил ей, улыбался, и во всей его позе читалась спокойная уверенность человека, который считает этот двор практически своим.

Что за хмырь?

Не вопрос. Просто мысль. Просто информация к сведению.

– Доброе утро, Кирилл Михайлович, – сказал Паша, возникая рядом с собственной кружкой. – Кофе у вас хорошо вышел сегодня.

– Угу. Но надо будет привезти кофемашину, так мы долго не протянем.

– Угу, согласен. Красивый букет у мужика.

– Паша.

– Я просто говорю. Большой такой. Щедрый человек, видно.

Сделал глоток кофе и продолжил смотреть в сторону деревни. Не на них, просто в сторону деревни. Там были деревья, небо, перспективные с точки зрения застройки угодья. Много всего интересного.

– Это тракторист ихний, – сообщил Паша с интонацией экскурсовода. – Валерой зовут. Местный. Давно за ней ухаживает, говорят.

– Откуда знаешь?

– Степаныч рассказал. Степаныч вообще много знает. Исчерпывающий источник.

На соседнем крыльце что-то произошло. Аглая вдруг громко, с размахом засмеялась, прижала букет к груди и посмотрела на тракториста таким взглядом, который у меня в голове почему-то немедленно получил определение «нарочитый». Потом шагнула к нему и поправила воротник рубашки.

Тракторист обнял ее за талию и потянулся щекой к щеке.

– Хм, – сказал Паша.

– Не комментируй.

– Я ничего не говорю.

– Вот и хорошо.

– Просто наблюдаю.

Поставил кружку на перила с некоторым усилием. Страница четырнадцать ждала. Фельцман ждал.

Весь бизнес-план ждал немедленного возвращения за ноутбук, и именно этим я должен был заниматься в половине девятого утра, а не стоять на чужом крыльце в деревне и смотреть на то, как местный тракторист обнимает рыжую соседку.

Аглая при этом уклонялась. Это я тоже заметил, хотя не собирался замечать ничего подобного.

– Отклоняется, – сообщил Паша, как будто я попросил его о синхронном переводе.

– Я вижу.

– Значит, не совсем серьезно у них.

– Паша, я прошу тебя заткнуться.

– Да-да, молчу.

Тракторист в клетчатой рубашке не сдавался. Он был, судя по всему, человеком настойчивым, что неудивительно для профессии, где основной рабочий инструмент весит несколько тонн. Обнял крепче. Аглая что-то ему сказала и снова отстранилась.

Потом посмотрела в нашу сторону.

Взгляд у нее был быстрый, оценивающий. Длиной ровно в секунду, не больше. Но я этот взгляд поймал, потому что, к своему искреннему сожалению, смотрел именно туда.

– Она на вас посмотрела, – сообщил Паша.

– Заметил.

– Интересно смотрела.

– Паша.

– Молчу, молчу.

Тракторист тоже что-то почувствовал. Обернулся, увидел нас, если точнее – меня, потому что на Пашу никто особо не смотрит, и лицо у него приобрело выражение, которое я хорошо умею читать после многолетних переговоров. Мужчина оценивает конкурента. Базовая реакция, древняя как мир.

«Я не конкурент,– напомнил я себе. – Я здесь по делу».

Тракторист принял какое-то решение. Забрал у Аглаи букет, положил обратно на перила, взял ее лицо обеими руками и поцеловал. Коротко, уверенно и с очевидным расчетом на аудиторию.

Пауза.

– Ну, – сказал Паша. – Ну, это уже перебор.

Я не ответил, смотрел в пространство между забором и березой на горизонте. Там было совершенно пустое небо, никаких раздражающих объектов.

Тракторист ушел. На выходе обернулся, сказал что-то Аглае и скрылся за калиткой. Спокойно так, по-хозяйски.

Аглая осталась стоять на крыльце. Повернулась к нашей стороне забора и улыбнулась, я был уверен, своей лучшей улыбкой, той самой, с которой она три дня назад встречала меня с самоваром.

– Доброе утро, Кирилл Михайлович.

– Доброе, – одно слово. Больше не требовалось.

Она стояла на крыльце, и июльское утро светило ей в спину, было видно полную большую грудь, даже темные ареолы сосков. А я вроде как был взрослым человеком с высшим образованием, десятью годами в бизнесе и элементарным самоконтролем.

Рядом Паша набрал воздух.