Реальные ужасы: хроники невыдуманных кошмаров

Она вышла во двор.

— Даниэль.

Удар. Треск.

— Даниэль, хватит.

Он остановился. Повернулся к ней. Топор висел в правой руке, лезвие почти касалось земли. Лицо красное от напряжения, но глаза — те же. Пустые. Стеклянные.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала Кэтрин.

— О чём?

— О доме.

— Что с домом?

— Нам нужно уехать.

Он смотрел на неё. Молча. Долго. Потом сказал:

— Нет.

— Даниэль...

— Это наш дом. Мы никуда не уедем.

Он произнёс это голосом, который она не узнала. Не его голосом. Тембр был тот же, но интонация — чужая. Категоричная, окончательная, не допускающая возражений. Так не говорят с женой. Так отдают приказы.

Кэтрин стояла на заднем дворе и смотрела на мужа с топором в руке, и впервые за все эти дни ей стало по-настоящему страшно. Не за себя. За детей.

День двадцать шестой.

Она не уехала. Не могла объяснить почему. У неё была машина. Были деньги. Были родственники, к которым можно поехать. Но она не уехала. Каждый раз, когда она думала об отъезде — собирала в голове вещи, представляла, как сажает детей в машину, — мысль расплывалась, теряла форму, как отражение в воде, по которой бросили камень. Она забывала, о чём думала. Начинала делать что-то другое — мыть посуду, складывать бельё, протирать пыль. Дом требовал ухода. Дом требовал внимания. Дом не отпускал.

Она поняла это — именно так, этими словами — и понимание не принесло облегчения. Оно принесло ужас. Тихий, холодный, абсолютный. Она сидела на кухне и понимала, что не может уехать, и это понимание было хуже всего, что произошло до сих пор. Хуже мух, хуже запаха, хуже красной комнаты, хуже пустых глаз мужа. Потому что всё остальное можно было объяснить. Мухи — санитарная проблема. Запах — старый дом. Красная комната — причуда предыдущих хозяев. Глаза мужа — стресс, усталость, депрессия.

Но невозможность уехать объяснить было нечем.

День двадцать седьмой.

Ночь. 3:15.

Кэтрин проснулась от звука. Впервые за все эти ночи — от звука. Не скрип, не стук. Музыка. Духовой оркестр. Марш — бравурный, жизнерадостный, как на параде. Он звучал откуда-то снизу, из гостиной. Громко, отчётливо, словно кто-то включил радио на полную мощность.

Она повернулась к Даниэлю. Он спал. Она не стала его будить — уже знала, что не сможет.

Встала и пошла вниз. Лестница. Коридор. Гостиная. Музыка становилась громче с каждым шагом. Она вошла в гостиную.

Пусто. Телевизор выключен. Радио выключено. Музыка звучала отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Марш. Трубы, барабаны, тарелки. Кэтрин стояла посреди гостиной и слушала.

Музыка оборвалась. Не стихла — оборвалась, как будто выдернули шнур. Тишина ударила по ушам. Кэтрин стояла в темноте и слышала только своё дыхание.

Потом — шаги. Над головой. На втором этаже. Тяжёлые, медленные, размеренные. Кто-то шёл по коридору второго этажа. Там, где спали её дети.

Кэтрин побежала наверх. Она не помнила, как преодолела лестницу. Коридор второго этажа был пуст. Она открыла дверь комнаты мальчиков — Дэнни и Крис спали. Открыла дверь Мисси.

Мисси сидела на кровати. Лицом к окну. Штора отдёрнута. За окном — темнота. Мисси не поворачивалась.

— Мисси, — прошептала Кэтрин.

— Джоди говорит, чтобы вы не уезжали, — сказала Мисси. Голос ровный, взрослый, без детских интонаций. — Джоди говорит, что вы останетесь здесь. Все.

Кэтрин подошла к дочери и взяла её за плечи. Повернула к себе. Мисси смотрела на неё — глаза обычные, детские, сонные. Моргнула.

— Мама? Почему ты плачешь?

Кэтрин не знала, что плачет. Подняла руку к лицу — щёки мокрые.

— Ложись спать, малышка, — сказала она. — Всё хорошо.

Уложила Мисси, задёрнула штору, вышла. В коридоре прислонилась к стене и закрыла глаза. Её трясло — мелкой, непрекращающейся дрожью, как в ознобе. Она стояла так несколько минут, пока дрожь не утихла.

Потом спустилась на первый этаж, села за кухонный стол и стала ждать утра.

Часть третья. Осознание

Утро двадцать восьмого дня было серым и тихим. Дождь перестал идти. Небо висело низко, как грязная простыня. Даниэль сидел за кухонным столом и пил кофе. Дети ещё спали — были выходные.

Кэтрин сидела напротив. Она не спала всю ночь. Глаза красные, лицо осунувшееся. Она смотрела на мужа и пыталась найти в нём того человека, за которого вышла замуж. Он был здесь — в форме подбородка, в привычке держать чашку обеими руками, в шраме на левой брови от детского падения с велосипеда. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, как фальшивая нота в знакомой мелодии. Его лицо было лицом Даниэля, но выражение на нём принадлежало кому-то другому. Или ничему.

— Даниэль, — сказала она. — Послушай меня. Пожалуйста.

Он поднял глаза.

— Мы уезжаем. Сегодня. Сейчас. Я заберу детей, и мы уедем. Ты можешь поехать с нами или остаться. Но дети уедут.

Она ждала сопротивления. Ждала того чужого, категоричного голоса, который слышала во дворе, когда он стоял с топором. Ждала пустых глаз и сжатых кулаков.

Даниэль смотрел на неё. Молча. Его рука, державшая чашку, дрожала. Кофе плескался через край — мелкие коричневые капли падали на стол. Он смотрел на неё, и Кэтрин видела, как что-то меняется в его лице. Как будто из-под одной маски проступала другая. Пустота в его глазах дрогнула, и за ней — на секунду, на долю секунды — мелькнул ужас. Настоящий, человеческий, живой.

— Кэт, — сказал он. Голос сломался на этом коротком слоге. — Кэт, я не знаю, что со мной происходит.

Она протянула руку через стол и взяла его ладонь. Ладонь была ледяной.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому мы уезжаем.

Он кивнул. Медленно, как человек, выходящий из-под наркоза. Как будто каждое движение давалось ему с усилием. Как будто что-то держало его голову и не давало кивнуть.

— Да, — сказал он. — Да. Уезжаем.

Они собрались за двадцать минут. Кэтрин разбудила детей, одела, посадила в машину. Она не взяла вещи. Не взяла одежду, не взяла игрушки, не взяла документы. Она взяла детей и мужа. Гарри запрыгнул на заднее сиденье сам — быстро, с неожиданной для последних недель прытью, словно только и ждал этого момента.

Даниэль сел за руль. Завёл мотор. Машина стояла на подъездной дорожке, мотор работал, и Кэтрин смотрела на дом через лобовое стекло.

Два окна-полумесяца на мансардном этаже. Тёмно-коричневый фасад. Голые клёны. Аккуратный газон. Красивый дом. Хороший дом. Дом, в котором они хотели жить.

Мисси на заднем сиденье повернулась к окну и помахала рукой.

— Пока, Джоди, — сказала она.

Кэтрин не обернулась. Она не хотела видеть, кому машет её дочь. Не хотела смотреть на окно второго этажа — окно комнаты Мисси. Не хотела знать, есть ли там что-то. Или кто-то.

Даниэль нажал на газ. Машина выехала на Оушен-авеню. Дом остался позади.

Они прожили в нём двадцать восемь дней.

Позже — через недели, месяцы, годы — они будут рассказывать эту историю. Журналистам, писателям, телеведущим, следователям, священникам, психологам, скептикам. Каждый раз история будет немного другой — не в фактах, а в деталях. Память работает так: она не хранит события, она реконструирует их, и каждая реконструкция чуть отличается от предыдущей. Скептики будут указывать на расхождения как на доказательство лжи. Верующие — как на доказательство травмы. Истина, как всегда, окажется где-то в месте, куда никто не хочет смотреть.

Вот что известно точно, документально, бесспорно.

Тринадцатого ноября 1974 года, приблизительно в 3:15 ночи, двадцатитрёхлетний Рональд Дефео-младший взял винтовку Marlin 35-го калибра и прошёл по дому на Оушен-авеню, 112, от комнаты к комнате. Он застрелил отца — Рональда-старшего, сорока трёх лет. Мать — Луизу, сорока двух. Братьев — Марка, двенадцати, и Джона, девяти. Сестёр — Дон, восемнадцати, и Эллисон, тринадцати. Все шестеро были найдены в своих кроватях, лежащими на животе. Ни один не проснулся. Ни один не попытался бежать. Ни один, судя по положению тел, даже не пошевелился.

Этот факт не давал покояследователям. Винтовка Marlin 35-го калибра — громкое оружие. Звук выстрела в закрытом помещении оглушителен. Рональд сделал восемь выстрелов. После первого — после первого же — весь дом должен был проснуться. Люди должны были вскочить, закричать, побежать. Никто не вскочил. Никто не закричал. Никто не побежал.

На суде Рональд сказал: «Когда я начал, я не мог остановиться. Это было как будто не я. Голоса сказали мне сделать это».

Адвокат настаивал на невменяемости. Присяжные не согласились. Рональд Дефео-младший был приговорён к шести пожизненным срокам — по одному за каждого убитого члена семьи. Он умер в тюрьме в 2021 году в возрасте шестидесяти девяти лет. За сорок семь лет заключения он менял показания несколько раз. Сначала — голоса. Потом — самооборона: отец якобы был жестоким. Потом — сестра Дон якобы начала стрелять первой, а он «закончил». Потом — снова голоса.

Ни одна из его версий не объясняла, почему шесть человек не проснулись от звука выстрелов.

Токсикологическая экспертиза не обнаружила в телах снотворного или наркотиков. Соседи не слышали выстрелов — ни один из опрошенных. Собака семьи Дефео — чёрный лабрадор по кличке Шагги — была найдена живой и невредимой в своей будке. Она не лаяла. Соседи подтвердили: собака не лаяла всю ночь.

Это факты. Всё остальное — интерпретация.

Семья Ларсенов переехала к родственникам Кэтрин в Дир-Парк. Они не вернулись за вещами. Всё, что привезли в дом на Оушен-авеню, осталось там — одежда, посуда, игрушки, книги. Они не вернулись ни разу.

Даниэль постепенно пришёл в себя. Серый цвет ушёл с его лица. Пустота ушла из глаз. Он снова стал ходить на работу, разговаривать с детьми, смеяться. Но он изменился. Кэтрин видела это, хотя не могла сформулировать, в чём именно. Он стал легче — не физически, а как-то иначе. Как будто часть его осталась в том доме. Как будто он вернулся не целиком.

Мисси перестала разговаривать с Джоди в тот же день, когда они уехали. Просто перестала — без объяснений, без переходного периода. Когда Кэтрин спросила через неделю, где Джоди, Мисси посмотрела на неё с искренним недоумением.

— Кто?

Мальчики снова начали драться и ссориться. Крис перестал мочить постель. Дэнни-младший перестал просыпаться с криком. Всё вернулось в норму — быстро, за несколько дней, как будто двадцать восемь дней на Оушен-авеню были болезнью, от которой они выздоровели.

Но Даниэль продолжал просыпаться в 3:15. Каждую ночь. Без исключений. Он просыпался, смотрел на потолок, лежал десять-пятнадцать минут и засыпал снова. Это продолжалось месяцы. Потом годы.

Часть четвёртая. После

Всё, что написано выше, я собрал из публичных источников — газетных статей, судебных протоколов, интервью, книг. Но одну встречу провёл сам.

Я разговаривал с Кэтрин Ларсен в 2019 году. Ей было шестьдесят семь. Она жила одна — Даниэль умер в 2006-м от сердечного приступа, ему было пятьдесят девять. Дети выросли, разъехались. Мисси стала учительницей в Коннектикуте. Мальчики — один в Техасе, другой в Орегоне. Далеко от Лонг-Айленда. Все — далеко от Лонг-Айленда.

Кэтрин сидела на кухне своей квартиры в Сан-Диего — маленькой, светлой, с видом на парковку — и пила чай. Она говорила спокойно, без надрыва, без драматизма. Как человек, который рассказывал эту историю сотни раз и давно перестал ждать, что ему поверят.

Я спросил: что, по её мнению, было в том доме?

Она долго молчала. Потом сказала:

— Я не знаю, что там было. Я знаю, что там что-то есть. Не «было». Есть. Настоящее время.

— Почему настоящее?

— Потому что такие вещи не заканчиваются. Они не привязаны ко времени. Они привязаны к месту. Дом стоит. Значит, оно там.

— Но новые жильцы ничего не замечают.

Она посмотрела на меня. Тёмные глаза, почти чёрные. Тот самый взгляд — не мигая, чуть наклонив голову.

— Может быть, оно спит, — сказала она. — Может быть, ждёт. Может быть, ему нужен определённый тип людей. Я не знаю. Я знаю только одно.

— Что?

— Даниэль просыпался в 3:15 до конца жизни. Каждую ночь. Мы уехали из того дома в январе 1976 года. Даниэль умер в октябре 2006-го. Тридцать лет. Каждую ночь. Без единого исключения.

Она допила чай и поставила чашку на стол.

— Мы уехали из дома, — сказала она. — Но я не уверена, что дом уехал из нас.

Я вышел из её квартиры в четыре часа дня. Сан-Диего. Солнце. Семьдесят восемь градусов. Пальмы. Люди в шортах и солнечных очках. Нормальный мир. Безопасный мир.

Той ночью я проснулся в 3:15.

Я лежал в гостиничном номере и смотрел на красные цифры электронного будильника, и в комнате было тихо — абсолютно, неестественно тихо. Я думал о том, что, наверное, это совпадение. Конечно, совпадение. Весь день я думал об этой истории, и подсознание сработало как будильник. Ничего странного. Ничего необъяснимого.

Я повернулся на бок и закрыл глаза.

Уснул не сразу.

Дом на Оушен-авеню стоит до сих пор. Если поехать по Лонг-Айленду в сторону Амитивилла и свернуть на Оушен-авеню, вы его увидите. Он выглядит иначе — другой цвет, другие окна, другой номер. Но это тот же дом. Те же стены. Тот же подвал. Та же земля под фундаментом.

В нём живут люди. Они говорят, что всё в порядке.

Может быть, так и есть.

Может быть.

Примечание автора. Имена семьи, проживавшей в доме после трагедии 1974 года, изменены. Хронология событий и ключевые детали основаны на публичных показаниях, судебных материалах и журналистских расследованиях 1977–2019 годов. Автор не утверждает и не опровергает паранормальную природу описанных явлений. Автор утверждает только одно: дом стоит.

Т