Невозможное возможно

Граф, глядя на меня, усмехнулся и слегка приподнял бровь. Его голос прозвучал ровно, почти лениво, но в нём сквозила сталь:

— Ты что‑то хотела мне рассказать?

Вопрос прозвучал не как приглашение к диалогу, а как снисходительное позволение заговорить. И в этот миг я поняла: чтобы добиться от него хоть капли внимания, мне придётся не просто говорить — придётся его заинтересовать.

- Я пришла узнать, на каком основании вы держите меня в темнице и собираетесь казнить? — промямлила я, с трудом сглатывая слюну: губы и горло в одночасье пересохли, во рту стало горько, как от пепла.

Граф резко обернулся. Его лицо мгновенно стало чернее грозовой тучи, брови сошлись над переносицей, а ноздри расширились в сдерживаемом гневе. Он сделал шаг ко мне — так близко, что я почувствовала запах лаванды от его тела и едва уловимый аромат дорогого табака.

— Да как ты смеешь?! — голос графа прозвучал низко и раскатисто, словно отдалённый гром. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Для этого ты требовала встречи? Ты… — он сделал паузу, смерив меня презрительным взглядом с головы до ног, — падшая девка, которая поставила пятно на мою репутацию!

Он отступил на шаг, провёл рукой по волосам, пытаясь взять себя в руки, но ярость всё равно прорывалась в каждом слове:

— Ты думаешь, я позволю какой‑то девке, чьё имя уже ничего не значит, опорочить род Корвиных? Нет! Это пятно можно смыть только кровью — твоей кровью!

Его глаза сверкали яростью, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто ему хотелось схватить меня за плечи и встряхнуть как следует. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь учащённым биением моего сердца.

Я отступила на шаг, упёрлась спиной в холодную стену кабинета. Ноги дрожали, но я заставила себя поднять взгляд и посмотреть ему в глаза:

— Но ведь вы даже не выслушали меня… — голос дрогнул, но я продолжила, собрав остатки смелости. — Я не делала того, в чём меня обвиняют. Это клевета, граф. Чистая, бесстыдная клевета.

Граф усмехнулся — холодно, без тени веселья. Его губы изогнулись в жёсткой усмешке, а в глазах по‑прежнему читалась непримиримая решимость.

— Клевета? — переспросил он, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Ты думаешь, мне нужны доказательства? В свете уже все всё знают. Репутация — хрупкая вещь. И если её не защитить сейчас, завтра от моего имени останется лишь эхо.

Я попыталась что‑то возразить графу, но вдруг двери резко распахнулись с громким стуком — и в кабинет вплыла девушка неземной красоты.

Она двигалась с нарочитой грацией, будто на сцене: тонкий стан, затянутый в платье из серебристо‑голубого шёлка, длинные светлые волосы струились по плечам и спине, ловя отблески света от канделябров. Черты лица — идеальные: высокие скулы, пухлые губы, большие глаза цвета морской волны. Но при всей этой красоте в ней было что‑то отталкивающее, неприятное — словно за ангельской внешностью скрывалась иная суть. Про таких говорят: «овечка в волчьей шкуре».

Граф резко обернулся на звук. Его лицо на мгновение исказилось досадой, но он тут же взял себя в руки и натянуто улыбнулся.

— Милый, ну, где ты? — пропела девушка, игнорируя моё присутствие. Её голос был мелодичным, почти музыкальным, но в интонациях сквозила властность. — Я уже заждалась тебя. Мы же собирались на прогулку в сад, помнишь? Ты обещал показать мне новые розы…

Она подошла ближе, небрежно скользнув по мне взглядом — холодным, оценивающим, с ноткой презрения, — и взяла графа под руку, прижавшись к нему всем телом. Пальцы с длинными, безукоризненно ухоженными ногтями слегка сжали его рукав, словно напоминая: «Ты мой».

Я невольно отступила на шаг, чувствуя себя ещё более неуместно в этом роскошном кабинете, в своём потрёпанном платье, рядом с этой блистательной парой.

Граф слегка напрягся, но не отстранился. Вместо этого он бросил на меня короткий, раздражённый взгляд — мол, «можешь убираться» — и повернулся к девушке:

— Да, конечно, Лиана, — произнёс он уже мягче, почти ласково. — Сейчас, дай мне минуту…

Девушка прямо со страниц любовных романов, и имя такое Лиана — такая прям «ох и ах»: безупречная причёска, томный взгляд, шёлковое платье, подчёркивающее каждый изгиб. «Так, Лена, бери себя в руки, — мысленно одёрнула я себя, — иначе твоя книга будет короткой. Точнее, так и не начавшейся».

Что‑то щёлкнуло в голове. Ну правильно — лучшее спасение — это нападение.

— Стоп, стоп, стоп! — начала я, вдохнув полной грудью свежего воздуха, который, казалось, наполнил меня решимостью. — Я правильно понимаю, что меня хотят казнить за измену? Что я нечиста? — Мой голос зазвучал увереннее, громче, эхом отражаясь от стен кабинета. — А вы, граф, чисты? Хранили верность до брачной ночи? Или эта ваша… — я запнулась, подбирая нужное слово, — девица, — я кивнула в сторону ошеломлённой красавицы, — чиста? Не порочит вашу честь?

Девушка, только что взявшая со стола поднесённый чай и сделавшая глоток, от услышанного резко выплюнула напиток обратно — прямо на своё безупречное платье. Брызги разлетелись по сторонам, несколько капель попали на мраморный пол, оставив тёмные пятна.

Она застыла с открытым ртом, глаза расширились от шока, щёки залились краской — то ли от гнева, то ли от смущения. Её идеальная маска треснула, обнажая растерянность.

Граф резко обернулся ко мне. На мгновение в его взгляде мелькнуло удивление, почти восхищение дерзостью, но тут же сменилось холодной яростью. Он выпрямился во весь рост, и атмосфера в комнате снова накалилась.

— Как ты смеешь… — начал он низким, угрожающим тоном.

Но я не дала ему закончить:

— Смею, граф. Потому что, если уж судить по чести, давайте судить всех. Вы обвиняете меня в том, чего не видели. Но и я не видела, чтобы вы хранили целомудрие. Где доказательства? Где свидетели? Или ваш суд — это просто способ избавиться от неудобной невесты, чтобы заменить её вот этой… — я снова кивнула в сторону Лианы, которая всё ещё пыталась прийти в себя, — сияющей красавицей, готовой занять моё место?

Лиана наконец опомнилась. Она резко поставила чашку на стол — та звонко стукнулась о блюдце — и прошипела:

- Да как ты смеешь так со мной говорить, нищенка?! Ты даже не достойна стоять в одном помещении с графом!

— Зато я достойна правды, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — И справедливости. Или у вас в замке только одна правда — та, что выгодна вам?

Граф молча переводил взгляд с меня на Лиану и обратно. В его глазах читалась борьба: гнев боролся с любопытством, привычка к безоговорочному послушанию — с неожиданной логикой моих слов.

Тишина повисла в кабинете, густая и тяжёлая, как грозовая туча перед бурей. Я стояла, выпрямившись, с поднятой головой, чувствуя, как внутри разгорается огонёк надежды: возможно, впервые за долгое время я не жертва — я противник.

Лиана хотела, что‑то ещё завизжать, но граф остановил её, приподняв руку — резко, властно, без слов давая понять: «Молчи». Его взгляд на мгновение задержался на ней с немым укором, затем переместился ко мне. В этом взгляде читалось что‑то новое — не просто гнев, а интерес, словно я внезапно стала для него загадкой, которую захотелось разгадать.

Окончательно набравшись наглости — или смелости, или, может, с окончательно «поехавшей кукухой», — я выпрямилась во весь рост и заявила:

— Так вот. Пока идёт ваше расследование — а я надеюсь, что оно идёт, — попрошу предоставить мне покои на время его проведения. Покои, достойные графини, которой вы собирались меня сделать. И надеюсь, расследование будет честным и справедливым.

Я произнесла это твёрдо, чётко, почти чеканя слова. Голос не дрожал — хотя внутри всё тряслось, как осенний лист на ветру.

Закончив, я развернулась и быстрым шагом направилась к двери. У самых дверей притормозила, не оборачиваясь, и крикнула через плечо:

— Когда подготовят покои, сообщите. Я подожду в гостиной… И да, приведите моего фамильяра.

С этими словами я вышла и плотно закрыла за собой дверь. Припала к ней спиной, прижалась затылком к прохладному дереву и наконец выдохнула — долго, прерывисто, с дрожью.

Меня поглотил ураган эмоций: страх, ликование, неверие, что я только что это сказала, и — самое главное — робкая, ещё несмелая надежда. Получилось?

В голове пронеслось: «Это конец!» — но не как приговор, а как начало чего‑то нового. Будто я переступила невидимую черту, за которой уже нельзя отступить. Теперь либо победа, либо…

Но я запретила себе думать о «либо». Вместо этого выпрямилась, поправила сбившийся рукав платья и решительно направилась по коридору в сторону гостиной. Шаги звучали уверенно, спина — прямая, взгляд — вперёд. Пусть видят: я не сломлена.

Где‑то в глубине души зашевелилась мысль: «Анфидия, сейчас ты мне очень нужна». Я улыбнулась краешком губ. Моя маленькая спутница точно знает, что делать дальше. Главное — чтобы её поскорее привели.

Святослав Корвин

Разбудил меня чуть слышный стук в двери. Сон слетел мгновенно — привычка с юности: если стучат до рассвета, жди неприятностей.

Я встал, накинул халат и подошёл к двери. Приоткрыв, увидел стражника из темницы — тот мялся на месте, переступал с ноги на ногу, явно не решаясь заговорить. В тусклом свете коридорных свечей лицо его казалось серым, измученным.

— Ваша светлость, прошу прощения… — начал он, опустив глаза. — Тут… девица из темницы. Говорит, у неё важная информация. Мне она отказалась что‑либо докладывать.

Я сдержал вздох. Надо же — я вообще про неё забыл. Эта невеста, навязанная роднёй, эта Ева Ратмирова… Сплетни, слухи, позорный разрыв — всё это отошло на второй план, стоило Лиане появиться в моём замке.

— Приводи, — отчеканил я, захлопывая дверь.

Пока стражник шёл за ней, я наскоро принял душ, смывая остатки сна. Холодная вода немного прояснила мысли.

Ева Ратмирова… О её существовании я узнал совсем недавно — когда на пороге моего дома появилась высокомерная мадам Аглая Львовна.

Она‑то и сообщила, что между моими родителями и родителями Евы было заключено соглашение: один из сыновей рода Корвин обязательно должен жениться на одной из дочерей рода Ратмировых. «Дружеский союз», — с приторной улыбкой пояснила тётушка.

— Почему не пришли с этим письмом к моему старшему брату? — скептически спросил я.

Жениться на непонятной девице я не планировал. Да и вообще жениться — тоже.

Я — маг огня, со скрытым талантом, о котором никто не знает: я могу не просто видеть ауру людей, а полностью её считывать. Этот тайный дар помог мне продвинуться в Совет королевства и занять пост одного из семи советников.

Но именно этот дар — моя главная обуза.

Каждый день я вижу то, что скрыто от других: ложь за вежливыми улыбками, зависть за комплиментами, предательство за клятвами верности. Ауры советников переливаются тёмными оттенками — от болотного до чернильно‑чёрного. Они играют в благородство, но их сущности пропитаны корыстью.

Почему я не хотел жениться?

Не из‑за страха перед обязательствами. Не из‑за неприязни к женщинам. Причина глубже. Жена — это уязвимость. Её можно похитить, шантажировать, заставить раскрыть тайны. Даже самая верная супруга под пытками или ментальным воздействием выдаст то, что я скрываю.

Тётушка невесты замялась, на ходу придумывая оправдание:

— Так… соглашение только недавно нашли. Вот сразу к вам и поспешили, так как брат Ваш давно женат.

Приняв из её рук бумагу, я пообещал во всём разобраться и сообщить о своем решении. Распрощавшись с Аглаей Львовной, я остался с двояким ощущением: вроде и правду говорит, но что‑то точно недоговаривает. Одно я понял однозначно: заботится она не о племяннице, а преследует собственные цели.

Придя в кабинет, я вызвал одного из помощников — Карла — и поручил ему узнать как можно больше о семействе будущей жены. Записка была подлинной: я сразу распознал почерк родителей, подпись матушки с сердечком в конце…

Прошло уже пять лет, как их не стало.

Мама заболела. Каких лекарей мы ни вызывали — все разводили руками. Магия утекала из неё, отбирая и жизнь. Часто после использования магического резерва маги оставались жить, но без магии. Тяжело, конечно, но нет ничего дороже жизни. А тут… магия уходила — и жизнь вместе с ней.

Отец не пережил утраты любимой. Его сердце просто остановилось через год после её смерти.

То, что мои родители любили друг друга, не вызывало сомнений. Я остался без родных…

Да, у меня был старший брат. Но отношения между нами всегда оставались натянутыми. Его угнетало, что он — старший, а дар огня достался мне. Я не понимал его: у него был магический потенциал бытовика, а он им пренебрегал. После смерти родителей я отказался от имущества в его пользу. Имея должность советника, я сам обеспечил себя всем необходимым.

Замок я получил после подписания выгодного для нашего королевства соглашения — об объединении двух королевств в нашу пользу. Окружающие земли выкупал частями. Моя жизнь была спокойной и размеренной…

Ева…

Узнав про «измену», Совет поднялся на бунт: члены Совета должны были показывать пример благородства и крепких семейных уз.

Ирония в том, что каждый из советников имел не одну любовницу, а на светских балах все изображали верных семьянинов. Их ауры, однако, говорили иное: за вежливыми улыбками скрывались хищные намерения, готовность разорвать соперника при первой возможности.

То, что Ева не хотела выходить за меня — было понятно сразу. Её можно понять: мнение обо мне в свете было не самое лестное. Да и я не горел желанием жениться. Узнав о Еве, исполняя волю родителей я планировал обручиться — и отправить её поближе к городу, купив небольшой дом. Все девушки королевства бредили балами и выходами в свет, думаю и Ева, как молодая девушка была не исключением, а я был отшельником. Каждый светский выход для меня — каторга.

Опять же из‑за дара я видел: за лживыми приветствиями и улыбками скрываются совсем иные намерения.

Когда в столицу дошёл слух об «измене» моей невесты, гул поднялся неимоверный. Все жаждали шоу — казни. Словно стервятники, кружили вокруг, ожидая крови.

Я же планировал иное: использовать иллюзию казни, а саму девушку отправить подальше, сменив имя. Пусть живёт тихо, без оглядки на мой род и на сплетни света.

В дверь постучали, сообщая о прибытии пленницы.

«Проклятие… Как я мог забыть, что отправил её туда ещё несколько дней назад?» — мысленно выругался я, ощутив острый укол вины. С приездом Лианы я словно выпал из реальности: её смех, её взгляды, её ненавязчивые прикосновения — всё это отвлекло меня от дел, от обязанностей, от… судьбы одной девушки, которая сейчас стояла на пороге моего кабинета.

Двери медленно распахнулись.

В комнату вошла Ева.

Она была в том же платье, в котором её забирала стража — правда уже местами порванное, с пятнами грязи и засохшей крови. Ткань обвисла на худых плечах, подчёркивая измождённость. Но даже в этом убогом наряде в ней оставалась какая‑то необъяснимая стать.

Единственное, чего не было рядом с ней, — её фамильяра.

При воспоминании о той маленькой крысе у меня невольно сжалось сердце.

Я отчётливо вспомнил сцену ареста.

Когда четверо стражников окружили Еву во дворе замка, фамильяр — крошечная серая тень — метнулся вперёд. Он не убежал, не спрятался за хозяйку. Напротив — встал перед ней, растопырив лапки, выгнув спину, ощетинившись так, что казался вдвое больше. Его писк превратился в низкое шипение, почти змеиное, а глаза — две чёрные бусинки — горели неистовой решимостью.

Один из стражников, не сдержав усмешки, протянул руку:

— Да что эта тварь может…

Фамильяр рванулся вперёд — молниеносно, яростно. Его острые зубы впились в кожу стражника. Тот вскрикнул, отдёрнул руку — на перчатке расцвела капля крови.

Остальные стражники замерли на мгновение, а затем бросились на зверька.

Он не сдавался.

Прыгал, кусался, царапался, издавая пронзительные крики, похожие на боевой клич. Один из мужчин попытался схватить его — фамильяр увернулся, куснул за палец, затем метнулся к сапогу другого стражника и вцепился в шнуровку.

— Убей его! — рявкнул старший из стражи.

Но прежде, чем кто‑то успел нанести удар, Ева закричала:

— Не трогайте его! Я пойду с вами!

Её голос дрожал, но звучал твёрдо. Она опустилась на колени, протянула руки к фамильяру. Зверёк, тяжело дыша, прижался к её ладони, будто искал защиты.

— Всё хорошо, Анфидия, — прошептала она, поглаживая дрожащую спинку. — Я не позволю им тебя тронуть.

Стражники заколебались.

— Если вы оставите её в покое, я пойду без сопротивления, — повторила Ева, поднимаясь. — Обещайте.

После короткого молчания старший стражник кивнул. Фамильяра не тронули — его забрали вместе с хозяйкой, но держали отдельно, опасаясь новой вспышки ярости.

Тогда просканировав ауру Евы, я удивился - она была прозрачной — ни живая, ни мёртвая, как будто это была не живая девушка, а материя.

И вот теперь Ева стояла передо мной — без своего маленького защитника, без поддержки, без малейшей надежды, казалось бы.

Взглянув на неё, я немного опешил.

Она была неестественно худой. Проклятие, её вообще кормили? Как я мог упустить это из виду? Синяки под глазами говорили об отсутствии сна, о бессонных ночах, наполненных страхом и отчаянием. Кожа — бледная, почти прозрачная, вены просвечивали, как тонкие голубые нити.

Но девчонка держалась гордо.

Даже сейчас, в моём кабинете, перед лицом гнева и осуждения, она не опустила головы. Только руки выдавали волнение: то сжимали, то разжимали край платья, будто искали опору в ткани.

— Ты что‑то хотела мне рассказать? — спросил я, удивившись собственному голосу — грубому, осипшему, словно я давно не говорил вслух.

— Я пришла узнать, на каком основании вы держите меня в темнице и собираетесь казнить? — произнесла она тихо, но твёрдо. В её голосе не было дрожи — только холодная решимость.

Я резко выпрямился в кресле, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Да как ты смеешь?! Для этого ты требовала встречи? Ты… падшая девка, которая поставила пятно на мою репутацию! Ты думаешь, я позволю какой‑то девке, чьё имя уже ничего не значит, опорочить род Корвиных? Нет! Это пятно можно смыть только кровью — твоей кровью!

Её глаза не опустились. Не дрогнули. Только на мгновение в них вспыхнула боль — и тут же исчезла, сменившись холодной ясностью.

— Но ведь вы даже не выслушали меня… — голос её звучал ровно, чуть подрагивая. — Я не делала того, в чём меня обвиняют. Это клевета, граф. Чистая, бесстыдная клевета.

Я усмехнулся, и в этом смешке не было ни капли веселья. «В нашем королевстве и за меньшее казнят» - подумал я.

— Клевета? Ты думаешь, мне нужны доказательства? В свете уже все всё знают. Репутация — хрупкая вещь. И если её не защитить сейчас, завтра от моего имени останется лишь эхо.

Я замолчал, но не потому, что исчерпал аргументы. Потому что вдруг почувствовал странное притяжение к её ауре.

Невольно я сосредоточился, активируя свой дар — способность видеть и считывать ауры. Обычно они одноцветны, лишь меняют оттенок в зависимости от эмоций: голубая — честность, алая — влюблённость, тёмная, от болотного до чёрного — ложь или злой умысел, с тягучим горьким послевкусием.

Но аура Евы…

Я замер.

Она переливалась всеми цветами радуги — не просто переливалась, а была сама как радуга. Не статичная, не ограниченная одним оттенком, а живая, пульсирующая, меняющаяся с каждым её вдохом. В ней сплетались нежность и сила, страх и отвага, боль и надежда — всё одновременно.

А самое поразительное — послевкусие. Не горечь, не яд, а… весна. Свежесть пробуждения, тепло солнца, запах цветущих лугов. Что‑то настолько чистое, что на мгновение я потерял дар речи.

Признаюсь, я впал в ступор.

Такого я не видел никогда. Ни у кого.

И это заставило меня задуматься: а так ли она виновата? Или всё, что я знаю о ней, — лишь чья‑то умелая ложь?

В комнату влетела Лиана, пропев с приторной нежностью:

— Милый, ну, где ты? Я уже заждалась тебя. Мы же собирались на прогулку в сад, помнишь? Ты обещал показать мне новые розы…

Её появление разорвало напряжённую тишину, как нож — тонкий шёлк. Платье серебристо-голубоватого оттенка, благоухание духов, лёгкая улыбка — всё это должно было ослепить, отвлечь, переключить внимание на неё, любимую, единственную.

Взгляд Евы изменился в одночасье. В нём вспыхнуло что‑то резкое, почти хищное — не страх, не растерянность, а холодная, расчётливая ярость. И то, что она произнесла дальше, просто не входило ни в какие рамки дозволенности в нашем обществе:

— Стоп, стоп, стоп! Я правильно понимаю, что меня хотят казнить за измену? Что я нечиста? А вы, граф, чисты? Хранили верность до брачной ночи? Или эта ваша… — она запнулась, подбирая слово, — девица, — кивнула в сторону Лианы, — чиста? Не порочит вашу честь?

Я впал в ступор.

Хотелось одновременно и рассмеяться — от абсурдности ситуации, и разозлиться — на её дерзость, на эту внезапную атаку, на то, как она поставила меня в тупик одним лишь вопросом. В голове метались мысли: «Кто она такая, чтобы судить меня? Откуда в ней эта смелость?»

Но вместо этого я что‑то отвечал на автомате — короткие, резкие фразы, пытаясь одновременно утихомирить крики Лианы, которая, наконец, очнулась от шока:

— Да как ты смеешь?! — взвизгнула она, её лицо исказилось от гнева. — Ты даже не достойна стоять в одном помещении с графом!

— Зато я достойна правды, — парировала Ева, не оборачиваясь. — И справедливости. Или у вас в замке только одна правда — та, что выгодна вам?

Я поднял руку, останавливая Лиану. Она замолчала, но глаза её горели негодованием.

— Так вот, — продолжил уверенный голос Евы, — пока идёт ваше расследование, — она сделала паузу, подчёркивая каждое слово, — попрошу предоставить мне покои на время его проведения. Покои, достойные графини, которой я являюсь. И надеюсь, расследование будет честным и справедливым.

Она произнесла это так, будто не просила — требовала. И в её тоне не было ни тени сомнения: она знала, что имеет право.

Закончив, она развернулась и быстрым шагом направилась к двери. У самых дверей притормозила, не оборачиваясь, и крикнула через плечо:

— Когда подготовят покои, сообщите. Я подожду в гостиной… И да, приведите моего фамильяра.

С этими словами она вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Я стоял, глядя на закрытую дверь, и думал: «Как я раньше не рассмотрел в ней такую силу?»

Она — как стальной стержень. Хрупкая снаружи, но несгибаемая внутри. В ней не было показной бравады, не было истеричной дерзости — только холодная, трезвая уверенность человека, который знает: он прав.

Перевёл взгляд на Лиану. Она стояла, приоткрыв рот, будто рыба, выброшенная на берег. Её лицо, ещё минуту назад сияющее от самодовольства, теперь выражало лишь растерянность и гнев. Она открывала и закрывала рот, но не могла произнести ни слова — ни оправдания, ни обвинения, ни даже обычного кокетливого замечания.

— Ты… ты позволишь ей так уйти? — наконец выдохнула она, переводя на меня взгляд, полный негодования.

Я не ответил.

«Кто ты, Ева Ратмирова?» — подумал я.

И впервые за долгое время мне захотелось узнать ответ.

Победа или провал?

Придя в гостиную, я присела возле чайного столика. Странное ощущение — за мной не шёл стражник. Это победа или провал? Граф ведь мог отдать распоряжение казнить меня прямо сейчас — за дерзость, за непокорность, за то, что перечила ему при Лиане.

Я немного поникла, опустив взгляд на свои сжатые в кулаки ладони. Всё должно было пойти не так. Мы должны были прийти к единому мнению, спокойно обсудить ситуацию, найти выход… Но этот индюк — простите, граф — не давал мне даже слова вставить! А эта профурсетка…